Разрешен ли кофе перед анализом крови. Кофе на крови


«Сармат. Кофе на крови» – читать

Александр Звягинцев

Москва

4 мая 1988 г.

Седеющий генерал склоняется над картой, и кажется, что звезды вот-вот сорвутся с его погон и упадут на то место, где сходятся вычерченные изломы двух могучих горных хребтов. Узловатый палец упирается в кружок на стыке ущелий, переходящих в закрашенную зеленым цветом равнину.

— Вот здесь кишлак, майор. Понимаешь, места там глухие, нами и хадовцами никогда не контролировавшиеся. До пакистанской границы, если верить карте, километров десять. — Грузный седовласый генерал искоса смотрит на стройного, атлетического сложения мужчину в ладно сидящем цивильном костюме.

— Что значит, если верить карте? Считаете, что она ненадежна? — спрашивает тот.

— Как сказать?! Скопирована с английских карт времен англо-афганской войны.

— Ну, тогда верить можно! — кивает мужчина и также начинает водить пальцем по нарисованным извилинам. Не так просто поверить в то, что где-то далеко в точном соответствии с этими невзаправдашними линиями существуют реки, дороги, ущелья и горы. — Это тропа на Пешавар? — наконец спрашивает он у генерала.

— Была тропа. Теперь это грунтовая дорога, по которой из Пешавара к «духам» идут караваны с оружием.

— Штатники пешком ходить не любят — скорее всего он приедет на джипе, — задумчиво говорит мужчина и поворачивается к высокопоставленному собеседнику. — Уточните боевую задачу, товарищ генерал.

Генерал бросает слегка настороженный взгляд на дверь кабинета и, понизив голос, произносит:

— Полевых командиров можно и убрать... Они — дело десятое. Главное для нас — американец, понимаешь? Его живым нужно взять — и только живым! Кстати, портрет его имеется. Взгляни...

На цветном фото полковник «зеленых беретов» армии США: широкий разворот плеч, солидная колодка орденских планок на мундире и белозубая американская улыбка, будто насильно приклеенная к мужественному, волевому лицу и от того выглядевшая неестественно.

Майор, взглянув на фото, произносит:

— Где-то я уже встречался с этим улыбчивым полковником.

— Вполне возможно, — усмехнулся генерал.

— Имя известно?

— Имен у него более чем достаточно! В Анголе — Смит, в Мозамбике — Браун, в Никарагуа — Френсис Корнел. А настоящее имя узнаем, когда ты мне его сюда доставишь, — отвечает генерал и кивает на окно, за которым багровеют в весеннем мареве Кремлевские башни. — Вынь, понимаешь, да положь им этого американца! Для чего он им так понадобился, даже я не могу взять в толк. Но, судя по всему, майор Сарматов, тебе и твоим архаровцам предстоит задание особой государственной важности. Государственной, понимаешь?!

— Постараемся оправдать ваше доверие, товарищ генерал! — отвечает майор и снова всматривается в фотографию. — Встречался я с ним, точно знаю! Но где, когда?..

— Я бы на твоем месте не удивлялся: Ангола, Мозамбик, Ливан, Никарагуа... Где ты, там и он. — Генерал бросает на майора насмешливый взгляд. — Уж не судьба ли, Сармат, за тобой по белу свету рыщет?..

— Я в судьбу не верю, товарищ генерал, — пожимает плечами тот. — Доверять промыслу судьбы в нашей работе — дело недопустимое.

Генерал сгоняет с лица улыбку. Происходит это постепенно, как будто ластиком стирается нарисованная карандашная картинка. Генерал начинает вышагивать взад-вперед по кабинету.

— Будем говорить серьезно, майор, — говорит он. — Скорее всего, этот янки — специалист по нашей тактике. Там, где он объявляется, жди активизации противостоящих нам сил. В Пешаваре на нем координация действий «духов», причем он находит язык с полевыми командирами разной политической окраски. За ним охотились ребята из «Штази» и молодцы Кастро, но им он оказался не по зубам. Теперь твоя очередь рискнуть!

Майор кивает и поворачивается к карте.

— Что-то тебя смущает, майор?

— Есть одна незначительная деталь, которая не дает мне покоя, — отвечает тот. — А именно — близость пакистанской границы.

— Ты, как всегда, прав. Эта незначительная, как ты выразился, деталь существенно усложняет дело. Потому и посылаю тебя...

Майор пристально смотрит на генерала, в глазах его отражается напряженная работа мысли.

— Когда у них сбор в этом кишлаке? — наконец спрашивает он.

— Разведка сообщает: в ночь на девятое мая.

Майор резко разворачивается, говорит, с трудом скрывая раздражение, с некоторой долей растерянности:

— Товарищ генерал, вынужден напомнить вам, что моя группа после очередного выполненного задания еще даже не успела приступить к реабилитации...

— Знаю, — мрачнеет лицом генерал. — Все я понимаю, майор, знаю, что твои мужики пашут как ломовые! — Кивает в сторону окна. — И этот вопрос поднимался, когда мы совещались, советовались там... с ответственными товарищами. Однако, несмотря на все «против», решение было единогласным — идти тебе. Расчет тут, понимаешь, простой — твое умение ювелирно работать вслепую. Ведь в данном случае мы не имеем никакой возможности тщательно подготовить операцию...

— Утешили, товарищ генерал!.. Нечего сказать! — сердито щурится майор.

— Не кипятись, Сармат. Ничего не поделаешь. Ты и твоя группа — лучшие, а это значит, что вы всегда будете нужны и никому зачастую не будет дела до того, отдыхаете ли вы вообще когда-нибудь или нет.

Генерал вздыхает, окидывает майора цепким взглядом из-под кустистых бровей:

— Есть еще одна новость, которая, я чувствую, не очень-то тебя обрадует. В группу прикрытия к тебе назначается капитан Савелов из параллельного управления...

— Кто?.. Савелов? — каменеет майор.

— Знаешь ведь его?

— Встречались... — выдавливает Сармат. — Скажите, товарищ генерал, мое мнение о капитане Савелове может иметь значение?..

— Имеет значение его мнение о тебе! — жестко прерывает Сарматова генерал и смотрит в окно. — Знаешь, чей он зять?..

— Не знаю и не хочу знать, но...

— Никаких «но»! Между прочим, Савелов сам к тебе напросился.

— Странно!.. — криво усмехнувшись, произносит майор.

Генерал кладет руку ему на плечо и, покосившись на дверь, тихо говорит, причем в голосе его проскальзывают явно просительные нотки:

— Не помешает тебе Савелов. Ты уж притащи этого американца, а?.. С себя Золотую Звезду сниму — на твою грудь повешу. Я помню — тебе Звезда еще за Никарагуа полагается, да вот, понимаешь... Очередь, как говорится, не дошла!..

— Ладно, товарищ генерал. За Звезду я не в обиде...

— Что царям да псарям до наших обид. Сармат! — роняет генерал и нажимает кнопку сбоку стола, затем наклоняется к самому лицу майора так близко, что тот явственно различает запах дорогого французского одеколона, въевшийся в бритые щеки начальника, и произносит тихо, но с непререкаемой убежденностью в голосе: — Они, цари и псари, приходят и уходят, Сармат, а мы с тобой остаемся... Ты помни про это!..

В двери появляется офицер с подносом в руках и ставит его на стол. Генерал кивком отпускает адъютанта, и тот так же бесшумно, как и вошел, покидает кабинет. Генерал показывает на стул, приглашая майора присесть:

— Кофе?

— Спасибо! Не употребляю, товарищ генерал.

— После Никарагуа? — усмехнувшись, спрашивает тот и достает из стола бутылку марочного коньяка. — Вас сколько туда послали?

— Девяносто семь, — чеканит майор.

— А вернулось?

— Тридцать шесть.

Генерал тяжелым взглядом смотрит на чашку черного кофе и внезапно резко отодвигает ее дрогнувшей рукой, так, что кофе выплескивается через край и растекается на полированной поверхности стола небольшой темной лужицей. Генерал смотрит на разлившийся кофе и хрипло выдавливает из себя:

— Скольких ребят там положили — и что?.. Все впустую!.. И впрямь этот кофе на крови!

Тревожная, гнетущая тишина повисает в кабинете. Каждый думает о своем. Внезапно генерал передергивает плечами, будто пробуждаясь после сна, и, откашлявшись, тянет руку к бутылке. Разлив коньяк, он решительно отрывает от стола свою наполненную всклень рюмку:

— Давай помянем всех, что ли...

— Нет, товарищ генерал! Вот вернусь с задания — тогда... Тогда уж всех сразу...

Генерал хмуро кивает и, опрокинув в рот рюмку, резко и отрывисто чеканит:

— В общем, так... Приказываю: американца взять живым, и только живым! Не считаясь с потерями... И вот еще что: лишних вопросов ему не задавать!..

— Разрешите приступить к выполнению задания? — вытягивается майор по стойке «смирно».

— Приступай! Сценарий операции в оперативном отделе. Толку от него, скорее всего, будет немного, но там старались... И еще... Поаккуратней там с этим Савеловым, а то, понимаешь, потом не отмоешься... Но главное — на пакистанскую сторону и щепки не должно перелететь! Сам знаешь — Женевские переговоры... Там, если что случится, такое раздуют, что головы на всех уровнях полетят.

— Я не бог. Но то, что от нас зависит, сделаем, товарищ генерал!..

— Не бог!.. — усмехается генерал. — Ты бог, Сармат! Бог войны! Иди, иди и не забывай, о чем мы тут с тобой говорили!..

— Есть! — говорит Сарматов и, повернувшись через левое плечо, почти армейским шагом покидает кабинет.

Восточный Афганистан

7 мая 1988 г.

Барражирующий над угрюмыми хребтами вертолет кажется крошечной точкой, комариком в беспредельном, полыхающем кровавыми закатными сполохами азиатском небе. Затянутые туманом ущелья, снежные вершины и горные разломы уходят под брюхо вертушки, а им на смену выплывают бирюзовые квадраты посевов, со всех сторон обступающие низкие глинобитные кишлаки, светлые полоски арыков и красные полотнища цветущего мака.

Круглолицый синеглазый летчик показывает на них и кричит второму пилоту:

— А мака-то, мака сколько!.. Видать, на опиум сеют!

— Азия!.. Гиблый край! — кричит тот в ответ. — Отсюда «дурь» по всему миру расходится.

— А ты ее пробовал?

— Кого?

— Да не кого, а чего! «Дурь».

— Как-то с ребятами в училище, ради интереса, приходилось.

— И как она?

— Наутро голова тяжелая, хуже, чем с бодуна...

Синеглазый пилот смеется — улыбка делает его лицо совсем юным — и напевает во все горло:

— ...Ну а у нас на родине, в Рязани, вишневый сад расцвел, как белый дым...

В пилотскую кабину протискивается Сарматов. Он в камуфляжной форме, с парашютной укладкой-рюкзаком за плечами. Пилот перехватывает его взгляд и, показывая на часы, кричит:

— Порядок, пехота, идем по графику!

Сарматов наклоняется к самому его уху и спрашивает:

— Капитан, что делают летуны, когда вертушка в штопор входит?

— Отрывают себе яйца.

— Зачем?

— Больше не пригодятся! — смеясь, отвечает синеглазый.

Сарматов властно притягивает к себе его голову и кричит в ухо:

— Чтобы они при тебе остались, капитан, если десятого в семь по нулям нас с воздуха на точке рандеву не увидишь... к скалам поближе — и рви когти, сечешь?..

— Ты чего, майор? — растерянно переспрашивает синеглазый.

— Я-то ничего, а вот пакистанские «фантомы» — это уже кое-что. Понял, Рязань косопузая?..

— А как же вы?..

— Мы-то?.. А нам у соседа грушу обтрясти, как два пальца об асфальт! — смеется Сарматов и, хлопнув пилота по спине, уходит обратно в салон.

В салоне двенадцать дюжих мужчин. Все они одеты в такую же камуфляжную форму, что и Сармат; у тех, что бодрствуют, усталые глаза, в которых и тревога, и решительность бывалых воинов. А четверо, прислонившись спинами друг к другу, безмятежно спят, сидя на полу: гигант с детскими припухлыми губами и густой черной шевелюрой — старший лейтенант Алан Хаутов; цыганского, разбойного обличья, только серьги в ухе не хватает, — капитан Бурлаков, для товарищей просто Ваня Бурлак; с оспяной рябью на скуластом лице и мощной бычьей шее — подрывник, лейтенант Сашка Силин по прозвищу Громыхала. Он шевелит во сне губами, будто читает невидимую книгу, вздрагивает, время от времени открывает глаза, но тут же погружается в забытье. Сарматов переводит взгляд с него на разбросавшего длинные ноги мужественного красавца, лейтенанта Шальнова, потом на спину сидящего у блистера капитана Савелова. Почувствовав взгляд, Савелов поворачивается, поднимает на Сарматова въедливые серые глаза и садится перед ним на корточки.

— Игорь, мне передали, что ты не в восторге от моего назначения в группу... Может, настало время расставить все точки над i и определиться в наших отношениях? — говорит он и добавляет: — Сам понимаешь, дело нам предстоит непустяшное и разлад в группе только добавит новых проблем.

— Наши отношения определены уставом и служебными инструкциями, капитан, — пожимает плечами Сарматов и отворачивается от его ждущих глаз.

На красивое, точно скопированное с античных монет лицо Савелова ложится тень.

— Зря ты так, Игорь, — огорченно говорит он.

Сарматов показывает на часы.

— Пилить еще час и семь минут — советую этот час спать. Поставить крест на всей прошлой жизни и спать! А наши с тобой отношения определит... бой. Теперь он для нас и генеральный прокурор, и верховный судья...

Савелов хмуро кивает и возвращается к блистеру, где, устроившись поудобнее, пытается заснуть. Сарматов приваливается к вибрирующему борту и тоже закрывает глаза.

Только не спится бравому майору. И не о будущей операции думает он. Все мысли Сармата в прошлом. Так всегда, перед предстоящей акцией сознание как бы намеренно переносит его в то спокойное время, когда еще не было никаких особых резонов опасаться за свою жизнь. Быть может, это срабатывает система самосохранения организма. Человеческая психика защищается от внешних раздражителей, способных не просто подорвать, а полностью исковеркать ее. Поэтому вместо картин грядущих сражений видит майор Сарматов алеющие в степи нежные венчики лазориков...

Средний Дон

12 мая 1959 г.

Пелена утреннего розового тумана укрывает прибрежные левады и заречные плавни. С крутояри кажется, что река наполнена не весенней мутной водой, а парным, пенным, дымящимся молоком. Масляно переливаются в нем солнечные блики, расплываются дробящимися кругами, когда пудовый сазанище или какой-нибудь чебак выпрыгивает на поверхность, чтобы миг один глотнуть настоянного на емшан-траве горького воздуха и снова уйти в темную глубину.

Не потерявший былой силы и стати громадный старик с седыми усами и гривой белых как снег волос трогает черенком нагайки пацаненка, застывшего с открытым ртом от созерцания земной красоты, от чувства сопричастности к этому огромному, прекрасному миру, в котором ему суждено было родиться и жить. Старик прячет в усах улыбку:

— Полюбовался Доном Ивановичем, и будя, бала! А то всех коней разберут, а тебе лошадь достанется.

— Деда, а чем конь отличается от лошади? — спрашивает вихрастый мальчуган, поспевая бегом за широким дедовским шагом.

— Брюхом! — отвечает старик, направляясь к стоящей на горе конюшне.

Перед конюшней, в загоне, с десяток заморенных, вислобрюхих лошадей тянется к подошедшим мосластыми мордами, на которых светятся скорбным светом всепонимающие миндалины глаз. Сморкнувшись, старик отворачивается от них и сердито спрашивает у корявого, заросшего щетиной мужика, от которого так разит перегаром, что, кажется, даже мошкара падает вокруг замертво:

— Почто животину заморили — ни в стремя, ни в беремя теперича ее?!

— Дык в колхозе-то ни фуража, ни сена, в зиму-то лишь солома ржавая! — отвечает тот, часто моргая мутными глазами.

— Брешешь, чудь белоглазая! — подает голос невесть откуда взявшийся коренастый старик в длинной вытертой кавалерийской шинели. И, обращаясь к деду, сообщает: — Пропили они с бригадиром да ветеринаром и фураж и сено...

— Не пойман — не вор! — взвивается корявый.

— Вор! — гневно кричит в ответ старик и вновь поворачивается к деду. — В казачье время за такое сверкали бы на майдане голыми задницами...

— Дык время ноне не ваше — не казачье, а наше — народное! Накось выкуси! — кричит корявый и сует впереди себя грязный волосатый кулак.

— Цыц, возгря кобылья! — гаркает на него старик в шинели и для острастки замахивается нагайкой. — Понавезли вас!..

Мужик на глазах теряет всю свою смелость и с явной поспешностью скрывается в темноте конюшни, а старик в длинной шинели внимательно всматривается в лицо деда.

— Никак Платон Григорьевич? — наконец, после длительного молчания, недоверчиво спрашивает он.

— Здорово ночевали, э... Кондрат Евграфович! — несколько ошеломленно отвечает дед, протягивая ему ладонь. — Не гадал встренуться, паря. Думал, сгинул ты в колымских краях.

— Летось ослобонили по отсутствию состава преступления.

— Гляди-ка! А за то, что, почитай, вся жизнь псу под хвост, спрос с кого?

— Расказачивание... мол, перегиб и все такое. Сталин, мол, виноват — с него и спрос, — невесело усмехнувшись, отвечает старый дедов знакомец.

— Да-а, лемехом прошлась по нам, казакам, Россия!.. — вздыхает дед.

— Чего там гутарить! Она для своих-то, русских, хуже мачехи, а уж для нас-то, казаков! За тридцать лет насмотрелся я на нее... Хучь спереди, хучь сзади — одно дерьмо! — неприязненно передернув плечами, говорит старик.

Старые знакомые садятся на грубую, сколоченную из неровных, подгнивших досок лавку перед конюшней, заворачивают самокрутки и продолжают свой невеселый, стариковский разговор. Мальчонка пристраивается рядом с дедом и жадно ловит каждое слово.

— А я, как сейчас помню, Платон Григорьевич, тебя и батяню мово, Евграфа Кондратича, царство ему небесное, в погонах есаульских золотых, при всех «Егориях», — говорит старик в шинели и наклоняется к деду ближе. — Сказывал один в ссылке, что это ты достал шашкой комиссара, который батяню твово в распыл пустил...

— Чего гутарить о том, что было? — произносит дед и, глядя куда-то в задонские дали, со вздохом добавляет: — То все быльем-ковылем поросло, паря....

— И то верно! — соглашается Кондрат Евграфович и меняет тему разговора. — А сыны твои где? Прохор, Андрей, погодок мой, Степа?.. По белу свету, чай, разлетелись?

— Разлетелись! — кивает дед. — В сорок первом, в октябре месяце, когда германец к Москве вышел, под городом Яхромой сгуртовались казаки и по своей печали прорвали фронт и ушли гулять по немецким тылам. Добре погуляли! Аж до Гжатска, почитай, дошли...

Как говорится, гостей напоили допьяна и сами на сырой земле спать улеглись. Не вернулись мои сыновья с того гульбища. Все трое не вернулись. И могилы их не найти, лишь память осталась.

— Бона оно! — вырывается у Кондрата Евграфовича, и, заглянув в лицо старика, он спрашивает с надеждой: — А поскребыш твой?.. Я ему еще в крестные отцы был записан.

Платон Григорьевич прижимает к плечу пацаненка, хмуро произносит:

— Гвардии майор Алексей Платонович Сарматов пал геройской смертью под корейским городом Пусаном семь лет назад. — Он кивает на пацаненка. — Этот хлопец, стало быть, Сарматов Игорь Алексеевич. Мы с ним вдвоем казакуем, а мамка его, как Лексея не стало, по белу свету долю-неволю шукает...

— Эх, жизнь моя! — нараспев восклицает Кондрат Евграфович. — Лучше бы ты, Платон Григорьевич, не завертал сюды!..

— Не можно было!.. — говорит тот и подталкивает пацаненка. — Пора птенца на крыло ставить. Да смекаю, товарищи под корень вывели табуны наши сарматовские. А какие чистокровки-дончаки были!

— Помню, Платон Григорьевич! В императорский конвой шли без выбраковки.

Дед оглядывает ветхую конюшню, обложивший ее высокий бурьян и произносит с печалью в голосе:

— Н-да, все прахом пошло!..

Кондрат Евграфович, бросив на него взгляд, говорит нерешительно:

— Председательский жеребец по всем статьям вроде бы сарматовских кровей, тольки к нему не подступиться — не конь, а зверюга лютая.

— Кажи жеребца, Кондрат! — вскидывается дед. — Я нашу породу и по духу отличу.

Старик уходит в конюшню, и скоро из нее несется раскатистое ржание. Дед весь напрягается, вслушиваясь.

Темно-гнедой дончак с соломенным, до земли, хвостом и соломенной же гривой выносится из конюшни и, стремясь вырвать чомбур из рук Кондрата Евграфовича, взвивается в свечку.

— Платон Григорьевич, перехватывай — не сдержать мне его! — кричит старик, что есть силы пытаясь удержать коня на месте.

Дед бросается к шарахнувшемуся жеребцу и хватает его под узду.

— Чертушка белогривый! — говорит он, глядя на коня загоревшимися глазами. — Выжил, сокол ты мой ясный! Покажись, покажись, Чертушка! Блазнится мне, что твои дед и прадед носили меня по войнам-раздорам... По японской, по германской и по проклятой — гражданской... Последний кусок хлеба и глоток воды мы с ними пополам делили, вместе горе мыкали!..

Чертушка храпит, раздувая ноздри, косит бешеным глазом и в ярости роет копытом землю.

— Не связывайся с ним, Платон Григорьевич! — кричит старик в шинели. — Зашибет, зверюга необъезженная!

Но дед словно и не слышит его крика. Он треплет коня по крутой шее, перебирает узловатыми пальцами его соломенную гриву и разговаривает с конем на каком-то непонятном языке, древнем и певучем. Этот язык понимает любой степной конь. И, прислушиваясь к словам, Чертушка склоняет к седой голове старика свою гордую голову, выказывая полное смирение. А старик приникает к его груди лицом и никак не может надышаться конским запахом, который для природного казака слаще всех запахов на свете.

— Эхма! — восклицает изумленный Кондрат Евграфович. — Тольки встренулись, а друг к дружке!.. Выходит, кровь — она память имеет!.. Али приколдовал ты его чем? А?

— Чавой-то старый хрен со скотиной, как с бабой, в обнимку? — спрашивает колченогий мужик, высунувшийся из дверей конюшни. Он, икая, трясет отечным лицом, будто отгоняя тяжкое похмелье, и говорит зло, с какой-то затаенной, давнишней обидой: — Не-е, казаков пока всех под корень не сведешь, дурь из них не вышибешь! Скотине безрогой почтение, как прынцу какому!..

Кондрат Евграфович обжигает колченогого взглядом, и тот пятится в глубь конюшни, от греха подальше.

— Ты че, старый?! Че, че, че ты?.. — запинаясь, тараторит он и от того выглядит еще более убогим и никчемным.

— Сгинь с глаз, вша исподняя! Сгинь!!! — люто выдыхает старик и ударом нагайки, как косой, срезает куст прошлогоднего бурьяна.

— Контра недорезанная! — злобно огрызается уже из темноты конюшни колченогий.

Старик заходит внутрь конюшни, оттуда доносится невообразимый мат.

Через несколько секунд он появляется вновь, неся седло и сбрую, которые и отдает Платону Григорьевичу. Тот обряжает коня, а потом несколько раз проводит Чертушку под уздцы по кругу и наконец зовет к себе истомившегося пацаненка:

— Не передумал, бала?

— Не можно никак, деда!..

— Добре! — усмехается Платон Григорьевич и, взяв его за шкирку, как щенка, бросает в высокое казачье седло. Чертушка от неожиданности прыгает в сторону и вновь поднимается в свечку.

— Держись, бала!!! — кричит дед, отпуская узду.

Почувствовав свободу. Чертушка легко перемахивает жердяной забор и по древнему шляху, проходящему мимо конюшни, уходит наметом в лазоревый степной простор.

Старик в шинели, с волнением наблюдающий за происходящим, хватает деда Платона за плечо:

— Держится в седле малец! Едри его в корень, держится! Не по-русскому, по-нашему, по-казачьи — боком!

— В добрый час! — отвечает дед.

— А может, и впрямь, Платон Григорьевич, козацъкому роду нэма переводу, а?..

Дед усмехается в седые усы и, подняв руку, крестит степной простор.

— Святой Георгий — казачий заступник, поручаю тебе моего внука! — торжественно произносит он. — Храни его на всех его земных путях-дорогах: от пули злой, от сабли острой, от зависти людской, от ненависти вражеской, от горестей душевных и хворостей телесных, а пуще всего храни его от мыслей и дел бесчестных. Аминь!

А пацаненок тем временем мчится вперед, туда, где небо встречается с землей, где сияет клонящийся к закату золотой диск жаркого донского солнца. Степной коршун при приближении всадника нехотя взлетает с головы древней скифской бабы и описывает над шляхом круги. Пластается в бешеном намете Чертушка. Настоянный на молодой полыни, тугой ветер выбивает слезы из глаз пацаненка, раздирает его раскрытый в восторженном крике рот. Хлещет лицо соломенная грива коня, уходит под копыта древний шлях, плывут навстречу похожие на белопарусные фрегаты облака, летит по обе стороны шляха ковыльное разнотравье, а в нем сияют, переливаются лазорики — кроваво-красные степные тюльпаны. Говорят, что вырастают они там, где когда-то пролилась горячая кровь казаков, павших в святом бою.

Восточный Афганистан

7 мая 1988 г.

Камуфлированный, похожий на странную пятнистую рыбину вертолет преодолевает скалистый хребет, и сразу внизу открывается поросшая чахлой растительностью долина, прорезанная, будто рукой неумелого хирурга, извилистой лентой реки.

— Мы на месте! — кричит синеглазый пилот и, передав управление второму пилоту, идет в салон.

— «Зеленка», майор! — трясет он дремлющего Сарматова.

Тот открывает глаза и рывком притягивает пилота к себе:

— Крепко запомнил, что я тебе сказал, капитан?

Голос его ясен и бодр, будто и не спал майор, не скакал минуту назад по родному степному разнотравью на быстром, как ветер, коне.

— Ну-у!.. — утвердительно кивает пилот.

— И еще заруби себе... — продолжает Сарматов. — Сломай свою вертушку, напейся до бесчувствия, оторви своему генералу яйца и иди под трибунал, но без прикрытия истребителей за нами не вылетай!

— Усек! — кивает пилот и, прежде чем скрыться в кабине, поворачивается и улыбается Сарматову открытой белозубой улыбкой.

Тот хмуро кивает в ответ и, взглянув на часы, жестко командует:

— К десантированию готовьсь!!!

Группа в несколько секунд выстраивается у десантного люка. Сарматов осматривает бойцов, проверяет крепление оружия, рюкзаков, парашютов и только после этого решительно машет рукой:

— Ну, в добрый час! Па-а-ашел, мужи ки-и-и!..

Вертолет ложится на обратный курс, а над сумеречной «зеленкой» остаются скользящие в сторону реки купола парашютов.

Восточный Афганистан

8 мая 1988 г.

В окулярах бинокля ночного видения ясно проглядывается идущая из ущелья грунтовая дорога, раздваивающаяся перед самым кишлаком, как язык ядовитой змеи. Один конец ее уходит в кишлак и теряется в узких улочках с глинобитными дувалами, другой идет в обход этого селения, упирается в «зеленку» и скрывается за развесистыми, кряжистыми деревьями, названия которых не знает никто, кроме местных жителей. На окраине кишлака, неподалеку от старинной мечети, дом. Он выстроен в том же стиле, что и остальные строения, но гораздо просторнее и богаче. За дувалом из тесаного камня под густым платаном — кони под седлами и открытый джип, в котором спит за баранкой крепким, беспробудным сном водитель в униформе «зеленых беретов» США. С наружной стороны дувала, у низкой калитки, дремлют, сидя на корточках, двое часовых. Еще двое кемарят у входа в дом.

Всю эту картину вот уже достаточно долго наблюдает через бинокль майор Сарматов. Отрывает его от созерцания побежденных сном солдат близкий шорох. Из темноты материализуются увешанные маскировочными ветками старший лейтенант Алан Хаутов и лейтенант Андрей Шальнов.

— Командир, за мечетью бээмпэшка, — шепотом докладывает Алан, и видно, как в темноте сверкают его белые зубы. — Там семь «духов» барашка жарят, терьяк жуют. Пса два штука с ними.

— По псам ты у нас, Алан... — отзывается Сарматов.

— Есть, командир!

— А посты на тропе? — осведомляется майор.

— Один пост в двух километрах от пакистанской границы. Трое их там было, да и те анашой обкурились до одури...

— Сняли без шума?

— Обижаешь, командир!.. Маленький мальчик мы, что ли!.. — усмехается Алан, и вновь в темноте видны его крепкие белые зубы.

— Командир, их менять будут после утреннего намаза, — подает голос лейтенант Шальнов.

— Откуда знаешь? — настораживается Сарматов.

— Допросил их старшого... Он по-таджикски понимает.

— Бог даст, управимся к утру! — говорит Сарматов и, посмотрев на часы, щелкает кнопкой на маленьком магнитофоне. — Оркестру пора начинать музыку, — загадочно оповещает он собравшихся.

Сунув магнитофон в расщелину и забросав его ветками, майор оборачивается и, обращаясь к Шальнову, говорит:

— Андрей, за всеми хлопотами совсем забыл спросить — тебе кого твоя Ленка подарила-то?

Шальнов краснеет, как девочка, и начинает переминаться с ноги на ногу. Смутившегося лейтенанта опережает Алан:

— Так ведь фирма веников не вяжет — одного девочку и одного мальчика. А ты, майор Сармат, крестный папа им будешь, так ребята решили!

— Ничего себе! — восклицает шепотом Сарматов и расплывается в улыбке. — Казачьему роду нет переводу!.. Надо же, двойня! А какой подарок мы им придумаем?

— Что вы, Игорь Алексеевич! — еще больше смущается лейтенант.

— Ничего, придумаем и пир горой закатим, лишь бы из этой передряги выпутаться! — мгновенно посерьезнев, убежденно говорит Сарматов и вдруг неожиданно ухает по-совиному.

В ответ на уханье во мраке «зеленки» возникают «кусты» и со всех сторон обступают их. Сарматов прислушивается к лаю собак в кишлаке. Уловив какой-то знак, понятный ему одному, он оповещает остальных:

— Мужики, объект на месте. Приехал на джипе. Работаем по основному сценарию. Вопросы есть?

Ответить те не успевают — сбоку раздается жуткий шакалий вой, и обступившие Сарматова «кусты» кидаются от неожиданности наземь.

— Нервы лечить надо, мужики! — расплывается в широкой улыбке Сарматов. — Всю ночь придется слушать эту музыку...

— Магнитофон?! — наконец доходит до кого-то из мужиков. — Ну, ты придумал, командир!..

— Не я, а казаки-пластуны пять веков назад, — усмехается тот и, взглянув на часы, добавляет: — Раз вопросов нет — Бог в помощь, мужики!..

«Кусты» отступают во мрак.

— Капитан Савелов! — каким-то отчужденным голосом зовет Сарматов.

— Здесь, товарищ майор! — мгновенно откликается тот.

— После исполнения первого эпизода в затяжной бой не ввязывайтесь, капитан. Отрывайтесь сразу и выводите преследователей на джип, а потом петляйте, петляйте, капитан, сбивайте их со следа.

— Есть вывести на джип и сбить со следа! — чеканит капитан, в темноте мелькает тень козырнувшей руки.

— И еще... — уверенно и очень спокойно продолжает Сарматов, холодно и неприязненно. — Если десятого нас на точке рандеву не будет — сразу уходите на запасную точку и ждите там. Ни под каким предлогом не выходите в эфир, капитан. Вопросы есть?

— Вопросов нет, задание понятно, товарищ майор! — отвечает Савелов. — Удачи вам! — вдруг прибавляет он, смазав последнее слово, будто испугавшись чего-то.

— Удачи и вам, Савелов! — отвечает майор, и на сей раз в голосе его слышится вполне искреннее сочувствие и обеспокоенность.

Под шакалий вой, неумолчно несущийся из расщелины, Савелов под прикрытием одного из «кустов» растворяется во мраке «зеленки».

* * *

Вслушиваясь в вой и лай, доносящиеся со стороны «зеленки», часовые перед дувалом сонно переговариваются на фарси:

— В джихад — скота мало, хлеба мало, детей мало, женщин много, могил моджахедам много... О Аллах, милостивый и милосердный, покарай гяуров урус-шурави, принесших правоверным разорение!..

Где-то близко через шакалий вой прорезается собачий визг.

— Вах, вах, вах!.. Совсем осмелели шайтаны — на собак уже нападают! Вах, вах!

Часовые горестно трясут тюрбанами и погружаются в дремоту под отдаленный шакалий вой и стрекот цикад. Они не успевают даже вскрикнуть, когда на них наваливаются возникшие из ночного мрака люди-тени в черных масках на лицах. Они срывают с часовых халаты и тюрбаны, а тела уносят под мрак «зеленки». Там, под прикрытием деревьев, их трупы обнаружат не скоро. Двое из ночных призраков облачаются в тюрбаны и халаты и остаются сидеть на корточках у стены дувала, вот только на фарси больше никто не говорит. Трое, перебросив через дувал рюкзаки, скрываются во дворе дома.

Под платаном тревожно храпят кони, чувствуя, что вокруг происходит что-то неладное. Часовые у входа в дом настороженно оглядывают двор, но, не заметив ничего подозрительного, успокаиваются и, сунув под язык очередную порцию терьяка, снова засыпают с открытыми глазами. Возле одной из стен дома возникает фигура Силина. Оставив под стеной рюкзак, он мгновенно скрывается в кустах. Сарматов тем временем подбирается к храпящим лошадям и успокаивает их, потом с ловкостью кошки взбирается на развесистый платан и скрывается в его густой листве. Прямо под веткой, на которой он затаился, чернеет джип, за баранкой которого спит «зеленый берет». Дождавшись, пока из «зеленки» вновь раздастся шакалий вой, Сарматов бросает в шофера десантный нож. Тут же рядом с машиной материализуется человек-тень и, сдернув с сиденья тело «берета», оттаскивает его в кусты. Скоро он возвращается, уже переодетый в униформу американца, и занимает место за баранкой. Сарматов, по-прежнему сливающийся с веткой платана, облегченно утирает пот с лица.

На востоке занимается розовая полоска утренней зари, выявляя силуэт ближайшего хребта. Из «зеленки» на кишлак начинают наплывать рваные клочья тумана. Внезапно, как по команде, из конца в конец кишлака прокатывается надрывная петушиная перекличка, и под ее сопровождение на одной из улочек появляется фигура муэдзина, направляющегося к старинному покосившемуся минарету, с которого он ежедневно на протяжении многих лет призывает правоверных к утреннему намазу.

Стрелки на часах Сарматова движутся невыносимо медленно. Иногда майору кажется, что они вообще стоят на месте. Тогда он подносит часы к уху, вслушивается в размеренное тиканье и, успокоившись, переводит взгляд на горы, которые рассвет уже начинает окрашивать пастельным розовым светом, гася перевернутый серп месяца, зависшего над «зеленкой».

Проходит еще какое-то время, и вот уже несется с минарета неестественно пронзительный для непривычного уха крик муэдзина. Кишлак оживает, начинается новый день.

За плотными шторами, надежно закрывающими окна дома от любопытных глаз, также начинает угадываться неясное движение. Не сводя взгляда с дверей, Сарматов весь напрягается и нажимает кнопку миниатюрного радиопередатчика у себя на поясе. Едва он успевает это сделать, как дверь дома распахивается. Оглашая двор гортанными голосами, во двор вываливается толпа вооруженных, по-восточному одетых людей. Всего их человек тридцать, не менее. Через несколько секунд в дверях показывается высокий европеец в форме «зеленых беретов» армии США, сопровождаемый седобородым, почтенным эфенди и красивой белокурой женщиной, будто сошедшей с картинки рекламного журнала.

Сарматов достает из нагрудного кармана фотографию, ту самую, которой снабдил его генерал. Майор всматривается в улыбающееся полковничье лицо на карточке, затем переводит взгляд на офицера. Нет никаких сомнений в том, что человек, изображенный на фотографии, ныне прогуливается по двору. Сарматов снова нажимает кнопку радиопередатчика. Тем временем офицер по-восточному церемонно жмет руку эфенди и что-то говорит ему. Красотка переводит его слова. Эфенди склоняется в поклоне. Разговор закончен, офицер галантно раскрывает перед женщиной дверцу джипа и помогает ей устроиться на заднем сиденье. Толкнув крепко спящего водителя, офицер начинает устраиваться рядом с ним, и в тот же миг с ветки платана на него обрушивается Сарматов, с помощью «проснувшегося» водителя защелкивает на запястьях янки наручники. Трое людей в черных масках появляются из кустов, забираются в джип и выбрасывают из него зашедшуюся в крике красотку. Ее крик тонет в грохоте пулеметных и автоматных очередей, прорезавших утреннюю тишину. Под этот грохот джип, протаранив ворота, вылетает из двора, в котором ржанье сорвавшихся с привязи лошадей, крики, стоны и взрывы гранат сплетаются в одну страшную мелодию смерти. Стреляя из башенной пушки, из-за мечети выползает БМП, но залп из двух гранатометов заваливает машину набок и разметывает по сторонам бегущих за ней людей.

За джипом, мчащимся по узким улочкам кишлака, с яростным лаем несутся огромные псы. Преследуют какое-то время его и люди, но их беспорядочная стрельба не причиняет пассажирам вездехода никакого вреда. Алан с Бурлаком отвечают преследователям с заднего сиденья скупыми, убористыми очередями, а Силин деловито разбрасывает за дувалы дымовые шашки.

Опомнившийся американец приходит в себя и пытается выбраться из-под навалившегося на него всем телом Сарматова. Однако выскочить из джипа ему не удается — ударом ребра ладони под основание черепа Сарматов успокаивает янки, и тот оседает, уткнувшись лбом в панель.

— Силин, твоя сольная партия! — кричит Сарматов.

— Есть сольная партия! — отвечает тот и нажимает кнопку радиопередатчика. Через мгновение небо над кишлаком будто раскалывается — огромной мощности взрыв поднимает в воздух богатый дом на его окраине...

* * *

...На крутой, жмущейся к скале тропе джип мотает из стороны в сторону. От обрыва к скале, от скалы к обрыву. Порой колеса зависают над пропастью, но сидящего за рулем лейтенанта Шальнова это нисколько не смущает — к его мужественному лицу будто приклеилась снисходительная улыбка, а руки уверенно крутят руль. Снизу, из затянутого дымом кишлака, доносятся нарастающие звуки боя: дробные очереди, разрывы мин и гранат, грозный рев ДШК.

— Мужики не смогли оторваться! — кричит Бурлак, оглядываясь назад.

Алан связывает два пулеметных магазина изолентой и, открывая дверцу джипа, кричит, обращаясь к Сарматову:

— Командир, я вернусь — мало-мало пошумлю, отвлеку от ребят «духов».

— Работаем строго по сценарию, старлей! Сидеть!!! — В голосе Сарматова металл, и Алан недовольно плюхается обратно на сиденье.

Повисает тягостное молчание, и в нем все слышней становятся звуки боя в долине, отраженные скалами, зажимающими верблюжью тропу.

Сарматов смотрит на часы и хмурится.

— Далеко еще? — спрашивает он Шальнова.

— Почти приехали!..

— Вниз спускался?

— Спускался. Все нормально. Высота — пятьдесят два метра.

— Лишь бы из графика не выбиться! — размышляет вслух Сарматов.

На повороте тропы вырастает скала с вцепившимся в нее развесистым карагачом. Шальнов тормозит возле него и бросает:

— Мы на месте, командир! До пакистанской границы отсюда три километра и шестьсот метров. Сведения проверены.

Силин с Бурлаком вылезают из джипа и тянут за собой американца. Тот вскрикивает, и лицо его бледнеет и покрывается бисеринами пота.

— Сармат, у него весь рукав в крови! Видать, зацепило! — кричит Силин и сплевывает со злостью. — Блин, нахлебаемся теперь дерьма, мужики!..

— Внизу посмотрим, что с ним!.. — после минутного замешательства отвечает майор. — Быстрей, быстрей, мужики, пока Савелов там его дружков держит!..

Приковав американца браслетом наручника к ветке карагача, заклеив ему пластырем рот, мужики вчетвером поднимают джип и разворачивают мордой в ту сторону, откуда только что приехали. Шальнов прыгает за баранку. Подняв руку в «но пасаране», он гонит джип обратно в сторону кишлака.

— Не прозевай развилку! — кричит ему вслед Сарматов и, повернувшись к остальным, произносит, неожиданно расплывшись в улыбке: — Это надо же — двойня! Рехнуться можно! По такому случаю его можно было и освободить от такой прогулки. Чего не сказали-то?..

— Сами узнали лишь в Кабуле! — оправдывается за всех Бурлак. — Андрюху, ведь ты знаешь, пока не спросишь, не скажет... Сияет только как ясно солнышко, а в чем дело, не говорит...

— А в Кабуле не выдержал и сказал: один девочка, один малчик! — встревает в разговор Алан и улыбается во все тридцать два белоснежных зуба.

Тем временем Бурлак альпинистским узлом крепит к стволу карагача репшнур, отдает его конец Сарматову, и тот опутывает им американца. К другому концу шнура Алан с Силиным привязывают рюкзаки и опускают их в пропасть. После этого Силин укрепляет на том узле, что на стволе карагача, небольшой цилиндрик взрывателя.

— Быстрей, быстрей, мужики! — торопит Сарматов. — С минуты на минуту здесь пакистанцы будут!

— Ничего, командир! — недобро усмехается Бурлак. — Стежка тут узкая, яма глубокая, а шайтан-труба, — показывает он на гранатомет, — как всегда, в полном порядке!

Алан, а вслед за ним и Силин, держась за репшнур, по очереди спускаются в пропасть. Когда опадает натяжение шнура, Сарматов отстегивает американца от дерева. Тот что-то мычит заклеенным ртом, извернувшись, делает попытку ударить Сарматова головой в живот, и тому снова приходится успокоить его тем же манером, что и в первый раз.

Американца привязывают к веревке, и он, похожий на большую беспомощную куклу, скользит вниз, ударяясь о выступы скалы, мимо черной базальтовой стены, туда, где на дне пропасти бурлит и клокочет горный поток... Наконец американец внизу. Там его отвязывают и кладут на землю. Пришла очередь спускаться майору и в нетерпении переминающемуся с ноги на ногу Бурлаку. Ноги Сарматова и Бурлака упираются в валун на краю бездны. Медленно, рывками скользит репшнур по их спинам и рукам, на которых вот-вот лопнут вздувшиеся от напряжения вены.

Небо над виднеющимся впереди кишлаком затянуто дымом. Джип мчится на предельной скорости. Уже видны языки пламени, пожирающие дома. Звуки боя доносятся из глубины «зеленки». На развилке Шальнов бросает джип вправо, под сень раскидистых деревьев. Едва просматриваемая из-за дыма тропа петляет между корнями деревьев и какими-то широколистными кустарниками. Заканчивается очередная петля. На тропе — трое. Трое в чалмах, опоясанные пулеметными лентами, со стволами, направленными на приближающийся джип.

— О, е-мое!.. Забыл, как янки здороваются! — вслух произносит Шальнов и натягивает на физиономию американскую улыбку.

Джип останавливается шагах в пятнадцати от душманов. Шальнов трясет руками в воздухе, показывая, что у него нет оружия, и вылезает из машины.

Не убирая стволов, «духи» внимательно следят за его действиями. Смотрят настороженно и враждебно.

— Хеллоу! — весело кричит Шальнов и продвигается вперед на три шага.

— Сытоять! Луки ввелх! — кричат те на ломаном русском.

Не переставая улыбаться, Шальнов делает еще несколько шагов и кричит:

— Ай эм солджер оф юнайтед стейт арми! Америкен!

— Сытоять! — упрямо повторяет один из «духов».

Шальнов показывает американского орла на зеленом берете и такого же на армейской рубашке.

— Ай эм фром Америка! — кричит он, продолжая щериться в идиотской улыбке. — Ду ю спик инглиш?

Трое на дороге переглядываются, и один из них недоверчиво переспрашивает, водя перед собой дулом:

— Америка?

— Нес, йес! — радостно кивает Шальнов. — Ай эм фром Пакистан. Вот'с хэппинг?

Душманы снова переглядываются, но уже без прежней напряженности. Один из них, по-видимому, старший, показывает двоим на машину, а сам, не отводя от Шальнова пулеметного ствола, спрашивает, тщательно, с видимыми усилиями подбирая английские слова:

— Хэв ю эни документ?

— Йес, йес! — отвечает Шальнов и достает из нагрудного кармана водительское удостоверение и солдатскую книжку покойного «зеленого берета».

Моджахед ставит пулемет к ноге и, взяв документы, принимается их разглядывать. Шальнов бросает взгляд на джип — те двое, оставив оружие у заднего колеса, шарят в салоне машины. Старший внимательно вглядывается в фотографию на солдатской книжке. Он поднимает настороженные глаза на Шальнова, потом снова опускает их на фотографию, и в этот миг Шальнов бьет его ногой по голове. «Дух», толком не успев понять, что произошло, падает. Подхватив его пулемет, Шальнов стреляет длинными очередями по двоим в джипе. Один из них, переломившись пополам, картинно выпадает из машины, а второй выпрыгивает и бежит к кустам со скоростью, которой мог бы позавидовать олимпийский чемпион. Но очередь все равно настигает его. Она распарывает его спину, и «дух» валится в кусты. В несколько прыжков Шальнов подлетает к нему — молодой афганец лежит на спине, из уголка скривленного в презрительной усмешке рта на его черную бороду течет струйка крови. Гремит еще одна очередь, и на землю падает старший.

То приближаясь, то удаляясь, качается отвесная черная скала. Капроновый реп-шнур скользит рывками по башмакам и ладоням Сарматова. Еще несколько усилий — и его подхватывают руки Алана и Бурлака, помогают нащупать ногами опору. Майор оглядывается по сторонам. Все они стоят на камнях, о которые бьется бурный поток. Сарматов опускает в него запаленное лицо и с наслаждением пьет прозрачную холодную воду. Утолив жажду, он отыскивает глазами Силина:

— Чего ждешь?!

Силин спохватывается и, достав радиопередатчик, берется за концы репшнура.

Укрепленный на карагаче шнур натягивается; вспышка, легкий хлопок, напоминающий пистолетный выстрел, и концы реп-шнура исчезают в пропасти. И в самое время, потому что в тот же миг на тропе показываются два грузовика, набитые «духами». Громыхая разбитыми рессорами, грузовики проносятся мимо карагача в сторону кишлака.

Наконец грохот от промчавшихся машин, несколько раз откликнувшийся эхом в ущелье, стихает. Сарматов утирает пот с лица, смотрит на часы.

— Быстро они очухались... и получаса не прошло! — озабоченно говорит он.

— Еще бы! — подхватывает Бурлак. — Американского полковника у них сперли!

Силин в упор, с нескрываемым интересом, разглядывает американца.

— А бугаина — ништяк! Кило на сто потянет! — говорит он и добавляет: — «Духи» из-за него землю носом рыть будут!..

— Это уж точно! — соглашается Сарматов, расстегивая на американце рубашку.

Тот дергается, что-то мычит заклеенным пластырем ртом.

Сарматов, зачерпнув котелком воду, промывает рану и мрачнеет:

— Да-а, повезло нам, как утопленникам!..

— Чего, Сармат? — спрашивает Алан. — Плохая дырка?..

— Хуже некуда! «Бур» плечо разворотил, пуля не вышла. Как пить, полыхнет дед Антоха!

— Кто полыхнет? — недоуменно тараща глаза, переспрашивает Силин. — Дед Антоха?

— Так казаки гангрену зовут, — отвечает Сарматов, перебинтовывая рану американца.

— Де-е-ед Анто-ха-а! — произносит нараспев Силин и заходится в утробном, булькающем смехе. — Антоха-а!.. Ха-ха-ха-ха!!!

Силин пытается задавить смех, но тот прорывается через стиснутые зубы и буквально сотрясает его.

Алан косится на Силина, оценивающе оглядывает его с головы до ног и произносит, обращаясь к Сарматову:

— Вроде как у малого крыша перекосилась!

— Да брось ты. Обыкновенная истерика, — возражает тот. — От перенапряга нервишки сдают. Начальство и слышать ничего не хотело о том, что ребята вконец вымотались. Как же — им ведь за Кремлевской стеной виднее!..

Бурлак заглядывает Силину в лицо и, обернувшись, успокаивающе произносит:

— Ниче, покорчится малость и отойдет!.. Вообще-то после такого в бутылку, а то и в петлю тянет...

— Антоха-а!.. Ха-ха-ха-ха-ха! Антоха-а! — вырывается из горла Силина.

— Успокойся, Саша! На, выпей воды... Ну, возьми себя в руки, Сашок, — просит Сарматов. Силин выбивает из его руки котелок с водой и, захлебываясь смехом, катается по камням.

* * *

Шальнов гонит джип по накатанной тропе к просвету в «зеленке», в котором мечутся заснеженные розовые вершины. Слева, из глубины зарослей, несутся звуки боя и злобный лай собак. Тропа выводит к мосту, перекинутому через бурную реку. Шальнов тормозит перед ним, забирает оружие душманов и пробивает ножом бак, из которого начинает хлестать бензин. Добежав до середины моста, Шальнов сует под его опору продолговатый предмет и бегом возвращается к джипу. Бросив в лужу бензина горящую спичку, он стремглав бросается в «зеленку». Два взрыва за его спиной грохочут почти одновременно — в воздух взлетают обломки деревянного моста и куски горящего джипа.

Восточный Афганистан

9 мая 1988 г.

Река хоть не велика, но нахраписта. Бурлит ее поток между камней, мечется от одного края узкого ущелья к другому, громыхает на перекатах и порогах. Сарматов и Алан несут американца, так как сам он идти не в силах. Путь лежит вверх по течению реки. Впереди шагают Бурлак и успокоившийся и впавший в какое-то сомнамбулическое состояние, отрешенно молчащий Силин.

Алан кивает на безвольно мотающуюся голову американца:

— Сармат, похоже, он в жмура сыграть хочет...

— А я что могу! — отвечает майор. — Судьба — она ведь как кошка драная!.. Если вертушка подлетит вовремя, то в Москве, может, и спасут его клешню...

— А если не подлетит? — осведомляется Алан.

Сарматов бросает на него косой взгляд.

— Понятно, командир! — кивает Алан. — Прости за идиотский вопрос...

Внезапно в грохот реки вплетается грохот сверху. Все бросаются под укрытие скалы. И едва успевают сделать это, как над ущельем, один за другим, проносятся три черных вертолета.

— Ну, держись, капитан Савелов! — роняет Сарматов, проводив их хмурым взглядом. — Были цветочки — пришло время ягодкам!..

Алан подтаскивает стонущего американца к воде и разлепляет ему рот. Тот начинает жадно пить. Сарматов внимательно следит за происходящим. Когда американец утоляет жажду, он подходит к нему и, склонившись, произносит по-английски:

— Полковник, не знаю твоего имени, и знать мне его незачем, но ты тот, кто мне нужен. Если хочешь жить, когда-нибудь вернуться в свои Штаты, — пей. Пей и не смотри на меня, как на последнее дерьмо!.. Ты ввязался в войну против моей страны, значит, счет ты можешь предъявить лишь самому себе. Еще парням из Лэнгли. А сейчас ты мой пленник, и я приказываю тебе — пей! Пей, твою мать, пока из всех дыр не польется. Это для тебя шанс...

Американец с ненавистью смотрит на него, кривит в брезгливой усмешке рот и отворачивает голову в сторону.

— Пей! — кричит обозленный Сарматов. Схватив американца за волосы, он сует его головой в воду. Тот, захлебываясь, пьет. И когда наконец Сарматов отпускает его, американец яростно орет:

— Большевистский садист! Ублюдок!

Сарматов ничем не выдает кипящей в нем ярости. Он просто стоит над неистовствующим американцем, бесстрастно наблюдая за ним. Тот продолжает выкрикивать:

— Русская свинья, ты слышал когда-нибудь о Женевской конвенции? Я требую...

— Засунь свои требования себе в задницу, полковник! — наконец перебивает его Сарматов. — Возможно, я — дерьмо, но и ты не конфетка. До таких, как мы с тобой, Женевской конвенции о военнопленных дела нет. Будто не знаешь, что в случае чего и тебя и меня просто выбросят на свалку с проломленными черепами.

— Дерьмо! — скалит зубы американец.

— Сармат, привести его в чувство, что ли? — спрашивает Бурлак. — Сколько эту вонь терпеть?!

— Отставить! — останавливает его Сарматов и прислушивается.

По ущелью катится нарастающий грохот.

— Вертушки ребят морозят, — со странным равнодушием произносит Силин.

Чем дольше Сарматов вслушивается в грохот, тем заметнее светлеет его лицо.

— Оторвались наши мужики, Сашок! — кричит он, хлопая Силина по плечу. — Ты вслушайся... Как тогда в Анголе, неприцельно лупят — по площадям.

— Похоже на то! — подтверждает Бурлак.

Силин равнодушно кивает, продолжая пялиться невидящими глазами в какую-то одному ему известную точку.

* * *

Полуденное солнце наполняет ущелье влажным зноем. По самому краю берега вьется еле заметная тропка. Американец, прикованный наручником к Сарматову, пытается идти сам, но ноги его не держат. Оступившись, он с размаху падает в воду, увлекая за собой ненавистного майора.

— Воздух! — вдруг кричит Алан.

И опять все замирают, упав на острые камни и стараясь как можно плотнее слиться с ними.

Три черных вертолета несутся над ущельем в сторону пакистанской границы, а навстречу им в сторону «зеленки» торопятся еще три. Опять по ущелью катится грохот близких взрывов. Сарматов, чуть приподнявшись над землей, дергает американца за здоровую руку.

— Мистер, как вас там, эта громкая музыка не наводит вас на некоторые раздумья?.. — Он показывает на часы. — Пятый час молотят...

— Дерьмо!.. Ублюдок! — шипит тот и, отвернувшись, здоровой рукой раскрывает «молнию» на брюках. Сарматов тут же хватает флягу и подставляет ее под струю мочи:

— Сюда, мистер, сюда... Да не стесняйся — здесь педиков и баб нет!

Происходящее вызывает общий интерес, даже отрешенно молчащий Силин оживляется.

— Зачем тебе его анализ? — удивленно спрашивает он. — В гости к богу можно и так...

— А это чтоб в приемной у апостола Павла в очереди не торчать, — отвечает Сарматов и сует флягу под нос американцу.

— Пей, полковник!.. Пей, выхода у тебя нет!..

Американец отшатывается, смотрит на майора с такой яростью, что, если бы взглядом можно было убивать, Сарматов уже давно бы умер в муках.

— Командир, ты что это? — ошалело спрашивает Алан. — Мы так не договаривались!

— Молчать, старлей! — обрывает его Сарматов.

— Вонючий садист! — выкрикивает американец и заходится в рвотных судорогах. — Ты не русский офицер! Ты есть мразь!

— Не пускай пузыри, полковник! — устало отмахивается Сарматов. — Мне они начинают действовать на нервы. Я тебе, между прочим, предлагаю за неимением лучшего древний казачий способ спасения от гангрены. Поверь, в чем, в чем, а в ранах, колотых и стреляных, мои предки толк знали!

— Казачий способ? — на ломаном русском недоверчиво переспрашивает американец. — Ты есть казакус?..

— Дед был «казакус», отец был сын казачий, а я — хрен собачий! — усмехнувшись, отвечает Сарматов, протягивая флягу. — Пей, полковник, и не ломайся, как целка!

Тот тянется к фляге, но, едва поднеся ее ко рту, снова заходится в рвотных спазмах и беспомощно смотрит на Сарматова.

Сарматов кивает Алану. Тот подходит и, запрокинув американцу голову, держит ее. Часть содержимого фляги Сарматов выливает полковнику в рот, а остатками поливает окровавленный бинт на его предплечье. Американец брезгливо морщится.

— Что поделаешь, полковник! — глядя на него с пониманием, говорит Сарматов. — Война красива в ваших голливудских боевиках, а в жизни она всегда пахнет дерьмом, мочой и блевотиной, не так ли?

— Йес! — выдавливает полковник.

— Похоже, мы начинаем понимать друг друга! — усмехается Сарматов, взваливая раненого на плечи. — В путь, мужики!

И снова тяжелое дыхание, хрип усталых людей, стоны американца, а из «зеленки» — громыхание взрывов и клекот боевых вертолетов, методично прочесывающих территорию.

Идти трудно. Тяжелые армейские ботинки периодически оскальзываются на мокрых от росы камнях. Влажный жаркий воздух забивает легкие, и дышать почти невозможно. Над головой вьются тучи каких-то мелких, больно жалящих мошек. Качается в такт шагам опрокинутый над хребтом узкий серп месяца. Где-то совсем рядом надрываются в истеричном вое шакалы. Их желто-зеленые глаза церковными свечами блуждают среди каменных завалов.

— Вот твари! — ежится Силин. — Верняк — наведут «духов»!

— Не психуй! — хрипит Сарматов, склонившийся под тяжестью здорового, как племенной бык, американца. — «Духи» пошли за нами всего с час назад.

— Свежо предание!.. — огрызается Силин.

— По шариату они должны до наступления темноты похоронить покойников, а наморозил их Савелов не один десяток... — пускается в объяснения Сарматов. — Потом еще вечерний намаз...

— Может, и так! — кивает Силин и со злостью пихает в бок висящего на плече Сарматова американца. — Но на рандеву с вертушкой из-за этого пидора мы уже не успеваем.

— Что предлагаешь?.. — осведомляется майор.

— Выйти на связь и назначить рандеву с вертушкой на завтра, а пока отлежаться в этой мышеловке, — отвечает тот.

Сарматов вздыхает и отрицательно качает головой, насколько это позволяет ему туша американца.

— Выход в эфир тут же засекут... Вертушку гробанут без вопросов. Мышеловку захлопнут.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского... — лихо отвечает Силин.

— Как думаешь, почему эти уроды вот уже семь часов перепахивают «зеленку» вдоль и поперек? — устало спрашивает Сармат.

— Зло срывают... — неуверенно предположил Силин.

— Если бы!.. Им во что бы то ни стало нужно отправить на тот свет нас, что в общем-то само собой разумеется, но главное — этого полковника.

— На американцев что-то не очень похоже — они своих людей берегут.

— То-то и оно! Отсюда делаем вывод, что он знает что-то такое, чего контора дяди Никанора знать не должна, — уверенно заявил Сарматов. — И рисковать этим «чем-то» мы не имеет права. Иначе нам с вами грош цена в базарный день!

— Так, может, вытряхнуть из американца это «что-то», пока он не изобразил жмура? И никаких проблем! — предложил Силин, кровожадно поглядывая на полковника.

— Москва запретила нам задавать ему «лишние» вопросы, какая бы ситуация ни сложилась, — объяснил Сарматов.

Силин от удивления даже остановился:

— Круто!.. Вот так фитиль цэрэушникам!..

— Угу Они б за него, живого или мертвого, никаких денег не пожалели бы!..

— А я-то подумал, что он опять для обмена на какого-нибудь Корвалана!..

— Потом, может, и обменяли бы.

Внезапно впереди заметались шакальи глаза-свечи, и как по команде стих их надсадный вой.

— К бою! — кричит Сарматов, заваливая американца за ближайший валун.

В окулярах бинокля ночного видения видна тропа, извивающаяся среди нагромождения камней, колючие кустарники, кремнистый склон осыпи, по которому ползут два здоровенных паука-каракурта, и опять камни. На одно мгновение на фоне неба, за травой, возникают несколько неясных силуэтов и вновь скрываются за кустами. Из кустов выпархивает какая-то птица и заполошным криком сминает ночную тишину.

Сарматов откатывается в сторону и, укрывшись за камнями, ухает по-совиному.

Сквозь стрекот цикад со стороны кустов доносится чирканье кулара — горной индейки. Сарматов чиркает по-куларьи, в ответ — четкий посвист удода и следом уханье совы.

— Японский бог, наши! — поднимаясь в полный рост, кричит Силин. — Наши-и!

Силуэты вновь появляются из кустов. Уже не прячась, приближаются к кремнистому склону.

Далее следуют крепкие объятия, перемежающиеся радостными возгласами, и ритуальный «парашют» — полтора десятка мужчин упираются лбами друг в друга изображая купол парашюта.

— Товарищ майор, группа прикрытия поставленную задачу выполнила! — рапортует капитан Савелов. В его голосе слышна плохо сдерживаемая радость. — В доме всех заморозили, товарищ майор, а потом оставшихся на джип вывели.

— Потери есть, капитан?

— Двое!

— Кто?

— Лейтенант Гайнуллин, прикрывая отход группы, был ранен или контужен... К нему на помощь бросился военврач Марушкин и...

— И?.. — переспрашивает Сарматов.

— С пакистанской вертушки их обоих — прямое попадание, — мрачнеет капитан. — Игорь, я не посылал Марушкина, он сам!.. И вообще странное что-то происходило... Почему-то бомбили напалмом! Ты не представляешь этот ад, там даже камни плавились!..

— Рюкзак с аптекой цел?

— Был у военврача! — виновато произносит Савелов. — Пепла не осталось...

— В Рязани у военврача — двое детей, — устало качает головой Сарматов и опускается на камень. — Двое... Мальчик и девочка...

— Когда вертушки навалились, мы уже в камнях сидели, — рассказывает коренастый крепыш старший лейтенант Прохоров. — Вертушки сверху, а с фронта «духи» к реке прижимают, думали — кранты, а тут на них с тыла, как черт из бутылки, лейтенант Шальнов!

— Если бы не Андрюха Шальнов, не было бы у нас этой беседы, — подтверждает капитан Морозов и поворачивается к Сарматову. — Командир, Андрюха молодой еще — ему лишняя цацка не помешает, будешь рапорт писать, не забудь про него.

— Не в моих привычках забывать, Дим Димыч, — бросает Сарматов и жестом подзывает все еще одетого в униформу «зеленого берета» Шальнова.

— Ну а ты что скажешь, Андрей? Как сам-то?

— Нормально, командир, — улыбается Шальнов так безмятежно, словно только что вернулся не из кровавого боя, а с прогулки по городскому парку.

— Говорят, устроил у «духов» шмон?..

— Это я с перепугу, командир! — продолжает лыбиться Шальнов.

— А чего не переодеваешься?

— Одежка моя была у Гайнуллина... Мы ведь с Асхатом в одном дворе выросли, в один детсад и в один класс ходили и на срочную вместе ушли... — Улыбка соскальзывает с лица Андрея. — Все подбираю слова, какие говорить дяде Равилю — отцу и тете Зине — его матери... Они в Ясеневе, в нашем жэке, дворниками работают...

— Не смотри на меня так, сержант. У меня этих слов тоже нет, — глухо роняет Сарматов. — Не говорить же им, что их сын погиб смертью героя на бессмысленной, бездарной войне!

За камнем громко стонет американец, и Сарматов, поднявшись с валуна, подходит к нему.

— Плохие новости для тебя, полковник, — говорит он. — Наш врач погиб там, в кишлаке. С ним сгорела аптека. Американец молчит, только глаза его подернуты мутной пеленой боли.

— Пакистанские вертолеты бомбили «зеленку» напалмом, почему?.. — спрашивает полковника Сарматов.

— Потому что война пахнет дерьмом, мочой, блевотиной и... подлостью, — отвечает американец и отворачивается.

— Кажется, мы еще лучше стали понимать друг друга, полковник, — усмехается Сарматов и командует: — Кончай отдыхать, мужики! Пора в путь!..

* * *

И опять бесшумно скользят во мраке афганской ночи люди-тени, петляют, кружатся в диком, бессмысленном танце вокруг них огоньки шакальих глаз, похожие на пламя церковных свечей, рвется к перевернутому узкому месяцу, вспарывая ночную тишину, опостылевший шакалий вой.

Когда из-за хребта снова появляется диск солнца, каменное нагромождение заканчивается и начинается отлогая осыпь, упирающаяся в покрытую чахлой растительностью равнину, изрезанную оврагами, на дне которых журчат мелкие мутные ручейки.

Группа спускается на равнину окольными путями, в обход осыпи, чтобы не оставлять следов.

Здесь, на ровном месте, американец вдруг начинает мычать и дергаться.

— Понял, полковник, молодец! — говорит Сарматов, расстегивая на его брюках «молнию» и подставляя флягу...

С удивлением наблюдают мужики из группы Савелова за происходящим. Сам Савелов не может скрыть отвращения, глядя, как американец пьет мочу.

— Не нравится, капитан? — спрашивает его Бурлак.

— Фу, блин, лучше подохнуть, чем это! — сдерживая рвотные позывы, отвечает тот и смотрит на часы. — Впрочем, это не мое дело. Уже завтра закатимся с тестем в Сандуны...

— Не гуторь гоп, пока коня не взнуздаешь! — замечает Сарматов, поливая мочой забинтованное предплечье американца.

— Думаешь, вертушка не прилетит? — с тревогой спрашивает Савелов.

— Пусть слон думает — у него голова большая, — со злостью бросает Сарматов.

Оставляя в розовом рассветном небе четкий инверсионный след, со стороны пакистанской границы появляются два «Фантома». Сверкнув на вираже крыльями, они скрываются за отрогами, и скоро с той стороны громыхают взрывы, а через несколько секунд «Фантомы» ложатся на обратный курс и скрываются за хребтом.

— Ты думаешь?.. — Савелов хватает Сарматова за рукав. В голосе его неприкрытая тревога.

— Сказал же: слон пусть думает!..

— Но это... это бандитизм!.. Международный разбой!.. — взрывается Савелов.

— Эх, Савелов!... Чья бы корова мычала, а уж нашей-то лучше молчать!.. Но тем не менее яйца отрывать рано...

— Какие яйца? — непонимающе таращит глаза капитан.

— Шутка, капитан, — усмехается Сарматов и кричит: — Мужики, американца будем нести по очереди. А теперь ноги в руки — и полный вперед. Может, успеем, может, кто живой еще!..

— Есть, командир!.. — отвечает Алан и, взвалив на плечи американца, трусцой пускается в бег. За ним срывается вся группа.

Забыв о маскировке, бегом бойцы торопятся к тому месту, откуда должна была забрать их ве

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Читать онлайн книгу Сармат. Кофе на крови

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Назад к карточке книги

Александр ЗвягинцевСармат. Кофе на крови

Москва4 мая 1988 г.

Седеющий генерал склоняется над картой, и кажется, что звезды вот-вот сорвутся с его погон и упадут на то место, где сходятся вычерченные изломы двух могучих горных хребтов. Узловатый палец упирается в кружок на стыке ущелий, переходящих в закрашенную зеленым цветом равнину.

– Вот здесь кишлак, майор. Понимаешь, места там глухие, нами и хадовцами никогда не контролировавшиеся. До пакистанской границы, если верить карте, километров десять. – Грузный седовласый генерал искоса смотрит на стройного, атлетического сложения мужчину в ладно сидящем цивильном костюме.

– Что значит, если верить карте? Считаете, что она ненадежна? – спрашивает тот.

– Как сказать?! Скопирована с английских карт времен англо-афганской войны.

– Ну, тогда верить можно! – кивает мужчина и также начинает водить пальцем по нарисованным извилинам. Не так просто поверить в то, что где-то далеко в точном соответствии с этими невзаправдашними линиями существуют реки, дороги, ущелья и горы. – Это тропа на Пешавар? – наконец спрашивает он у генерала.

– Была тропа. Теперь это грунтовая дорога, по которой из Пешавара к «духам» идут караваны с оружием.

– Штатники пешком ходить не любят – скорее всего он приедет на джипе, – задумчиво говорит мужчина и поворачивается к высокопоставленному собеседнику. – Уточните боевую задачу, товарищ генерал.

Генерал бросает слегка настороженный взгляд на дверь кабинета и, понизив голос, произносит:

– Полевых командиров можно и убрать... Они – дело десятое. Главное для нас – американец, понимаешь? Его живым нужно взять – и только живым! Кстати, портрет его имеется. Взгляни...

На цветном фото полковник «зеленых беретов» армии США: широкий разворот плеч, солидная колодка орденских планок на мундире и белозубая американская улыбка, будто насильно приклеенная к мужественному, волевому лицу и от того выглядевшая неестественно.

Майор, взглянув на фото, произносит:

– Где-то я уже встречался с этим улыбчивым полковником.

– Вполне возможно, – усмехнулся генерал.

– Имя известно?

– Имен у него более чем достаточно! В Анголе – Смит, в Мозамбике – Браун, в Никарагуа – Френсис Корнел. А настоящее имя узнаем, когда ты мне его сюда доставишь, – отвечает генерал и кивает на окно, за которым багровеют в весеннем мареве Кремлевские башни. – Вынь, понимаешь, да положь им этого американца! Для чего он им так понадобился, даже я не могу взять в толк. Но, судя по всему, майор Сарматов, тебе и твоим архаровцам предстоит задание особой государственной важности. Государственной, понимаешь?!

– Постараемся оправдать ваше доверие, товарищ генерал! – отвечает майор и снова всматривается в фотографию. – Встречался я с ним, точно знаю! Но где, когда?..

– Я бы на твоем месте не удивлялся: Ангола, Мозамбик, Ливан, Никарагуа... Где ты, там и он. – Генерал бросает на майора насмешливый взгляд. – Уж не судьба ли, Сармат, за тобой по белу свету рыщет?..

– Я в судьбу не верю, товарищ генерал, – пожимает плечами тот. – Доверять промыслу судьбы в нашей работе – дело недопустимое.

Генерал сгоняет с лица улыбку. Происходит это постепенно, как будто ластиком стирается нарисованная карандашная картинка. Генерал начинает вышагивать взад-вперед по кабинету.

– Будем говорить серьезно, майор, – говорит он. – Скорее всего, этот янки – специалист по нашей тактике. Там, где он объявляется, жди активизации противостоящих нам сил. В Пешаваре на нем координация действий «духов», причем он находит язык с полевыми командирами разной политической окраски. За ним охотились ребята из «Штази» и молодцы Кастро, но им он оказался не по зубам. Теперь твоя очередь рискнуть!

Майор кивает и поворачивается к карте.

– Что-то тебя смущает, майор?

– Есть одна незначительная деталь, которая не дает мне покоя, – отвечает тот. – А именно – близость пакистанской границы.

– Ты, как всегда, прав. Эта незначительная, как ты выразился, деталь существенно усложняет дело. Потому и посылаю тебя...

Майор пристально смотрит на генерала, в глазах его отражается напряженная работа мысли.

– Когда у них сбор в этом кишлаке? – наконец спрашивает он.

– Разведка сообщает: в ночь на девятое мая.

Майор резко разворачивается, говорит, с трудом скрывая раздражение, с некоторой долей растерянности:

– Товарищ генерал, вынужден напомнить вам, что моя группа после очередного выполненного задания еще даже не успела приступить к реабилитации...

– Знаю, – мрачнеет лицом генерал. – Все я понимаю, майор, знаю, что твои мужики пашут как ломовые! – Кивает в сторону окна. – И этот вопрос поднимался, когда мы совещались, советовались там... с ответственными товарищами. Однако, несмотря на все «против», решение было единогласным – идти тебе. Расчет тут, понимаешь, простой – твое умение ювелирно работать вслепую. Ведь в данном случае мы не имеем никакой возможности тщательно подготовить операцию...

– Утешили, товарищ генерал!.. Нечего сказать! – сердито щурится майор.

– Не кипятись, Сармат. Ничего не поделаешь. Ты и твоя группа – лучшие, а это значит, что вы всегда будете нужны и никому зачастую не будет дела до того, отдыхаете ли вы вообще когда-нибудь или нет.

Генерал вздыхает, окидывает майора цепким взглядом из-под кустистых бровей:

– Есть еще одна новость, которая, я чувствую, не очень-то тебя обрадует. В группу прикрытия к тебе назначается капитан Савелов из параллельного управления...

– Кто?.. Савелов? – каменеет майор.

– Знаешь ведь его?

– Встречались... – выдавливает Сармат. – Скажите, товарищ генерал, мое мнение о капитане Савелове может иметь значение?..

– Имеет значение его мнение о тебе! – жестко прерывает Сарматова генерал и смотрит в окно. – Знаешь, чей он зять?..

– Не знаю и не хочу знать, но...

– Никаких «но»! Между прочим, Савелов сам к тебе напросился.

– Странно!.. – криво усмехнувшись, произносит майор.

Генерал кладет руку ему на плечо и, покосившись на дверь, тихо говорит, причем в голосе его проскальзывают явно просительные нотки:

– Не помешает тебе Савелов. Ты уж притащи этого американца, а?.. С себя Золотую Звезду сниму – на твою грудь повешу. Я помню – тебе Звезда еще за Никарагуа полагается, да вот, понимаешь... Очередь, как говорится, не дошла!..

– Ладно, товарищ генерал. За Звезду я не в обиде...

– Что царям да псарям до наших обид. Сармат! – роняет генерал и нажимает кнопку сбоку стола, затем наклоняется к самому лицу майора так близко, что тот явственно различает запах дорогого французского одеколона, въевшийся в бритые щеки начальника, и произносит тихо, но с непререкаемой убежденностью в голосе: – Они, цари и псари, приходят и уходят, Сармат, а мы с тобой остаемся... Ты помни про это!..

В двери появляется офицер с подносом в руках и ставит его на стол. Генерал кивком отпускает адъютанта, и тот так же бесшумно, как и вошел, покидает кабинет. Генерал показывает на стул, приглашая майора присесть:

– Кофе?

– Спасибо! Не употребляю, товарищ генерал.

– После Никарагуа? – усмехнувшись, спрашивает тот и достает из стола бутылку марочного коньяка. – Вас сколько туда послали?

– Девяносто семь, – чеканит майор.

– А вернулось?

– Тридцать шесть.

Генерал тяжелым взглядом смотрит на чашку черного кофе и внезапно резко отодвигает ее дрогнувшей рукой, так, что кофе выплескивается через край и растекается на полированной поверхности стола небольшой темной лужицей. Генерал смотрит на разлившийся кофе и хрипло выдавливает из себя:

– Скольких ребят там положили – и что?.. Все впустую!.. И впрямь этот кофе на крови!

Тревожная, гнетущая тишина повисает в кабинете. Каждый думает о своем. Внезапно генерал передергивает плечами, будто пробуждаясь после сна, и, откашлявшись, тянет руку к бутылке. Разлив коньяк, он решительно отрывает от стола свою наполненную всклень рюмку:

– Давай помянем всех, что ли...

– Нет, товарищ генерал! Вот вернусь с задания – тогда... Тогда уж всех сразу...

Генерал хмуро кивает и, опрокинув в рот рюмку, резко и отрывисто чеканит:

– В общем, так... Приказываю: американца взять живым, и только живым! Не считаясь с потерями... И вот еще что: лишних вопросов ему не задавать!..

– Разрешите приступить к выполнению задания? – вытягивается майор по стойке «смирно».

– Приступай! Сценарий операции в оперативном отделе. Толку от него, скорее всего, будет немного, но там старались... И еще... Поаккуратней там с этим Савеловым, а то, понимаешь, потом не отмоешься... Но главное – на пакистанскую сторону и щепки не должно перелететь! Сам знаешь – Женевские переговоры... Там, если что случится, такое раздуют, что головы на всех уровнях полетят.

– Я не бог. Но то, что от нас зависит, сделаем, товарищ генерал!..

– Не бог!.. – усмехается генерал. – Ты бог, Сармат! Бог войны! Иди, иди и не забывай, о чем мы тут с тобой говорили!..

– Есть! – говорит Сарматов и, повернувшись через левое плечо, почти армейским шагом покидает кабинет.

Восточный Афганистан7 мая 1988 г.

Барражирующий над угрюмыми хребтами вертолет кажется крошечной точкой, комариком в беспредельном, полыхающем кровавыми закатными сполохами азиатском небе. Затянутые туманом ущелья, снежные вершины и горные разломы уходят под брюхо вертушки, а им на смену выплывают бирюзовые квадраты посевов, со всех сторон обступающие низкие глинобитные кишлаки, светлые полоски арыков и красные полотнища цветущего мака.

Круглолицый синеглазый летчик показывает на них и кричит второму пилоту:

– А мака-то, мака сколько!.. Видать, на опиум сеют!

– Азия!.. Гиблый край! – кричит тот в ответ. – Отсюда «дурь» по всему миру расходится.

– А ты ее пробовал?

– Кого?

– Да не кого, а чего! «Дурь».

– Как-то с ребятами в училище, ради интереса, приходилось.

– И как она?

– Наутро голова тяжелая, хуже, чем с бодуна...

Синеглазый пилот смеется – улыбка делает его лицо совсем юным – и напевает во все горло:

– ...Ну а у нас на родине, в Рязани, вишневый сад расцвел, как белый дым...

В пилотскую кабину протискивается Сарматов. Он в камуфляжной форме, с парашютной укладкой-рюкзаком за плечами. Пилот перехватывает его взгляд и, показывая на часы, кричит:

– Порядок, пехота, идем по графику!

Сарматов наклоняется к самому его уху и спрашивает:

– Капитан, что делают летуны, когда вертушка в штопор входит?

– Отрывают себе яйца.

– Зачем?

– Больше не пригодятся! – смеясь, отвечает синеглазый.

Сарматов властно притягивает к себе его голову и кричит в ухо:

– Чтобы они при тебе остались, капитан, если десятого в семь по нулям нас с воздуха на точке рандеву не увидишь... к скалам поближе – и рви когти, сечешь?..

– Ты чего, майор? – растерянно переспрашивает синеглазый.

– Я-то ничего, а вот пакистанские «фантомы» – это уже кое-что. Понял, Рязань косопузая?..

– А как же вы?..

– Мы-то?.. А нам у соседа грушу обтрясти, как два пальца об асфальт! – смеется Сарматов и, хлопнув пилота по спине, уходит обратно в салон.

В салоне двенадцать дюжих мужчин. Все они одеты в такую же камуфляжную форму, что и Сармат; у тех, что бодрствуют, усталые глаза, в которых и тревога, и решительность бывалых воинов. А четверо, прислонившись спинами друг к другу, безмятежно спят, сидя на полу: гигант с детскими припухлыми губами и густой черной шевелюрой – старший лейтенант Алан Хаутов; цыганского, разбойного обличья, только серьги в ухе не хватает, – капитан Бурлаков, для товарищей просто Ваня Бурлак; с оспяной рябью на скуластом лице и мощной бычьей шее – подрывник, лейтенант Сашка Силин по прозвищу Громыхала. Он шевелит во сне губами, будто читает невидимую книгу, вздрагивает, время от времени открывает глаза, но тут же погружается в забытье. Сарматов переводит взгляд с него на разбросавшего длинные ноги мужественного красавца, лейтенанта Шальнова, потом на спину сидящего у блистера капитана Савелова. Почувствовав взгляд, Савелов поворачивается, поднимает на Сарматова въедливые серые глаза и садится перед ним на корточки.

– Игорь, мне передали, что ты не в восторге от моего назначения в группу... Может, настало время расставить все точки над i и определиться в наших отношениях? – говорит он и добавляет: – Сам понимаешь, дело нам предстоит непустяшное и разлад в группе только добавит новых проблем.

– Наши отношения определены уставом и служебными инструкциями, капитан, – пожимает плечами Сарматов и отворачивается от его ждущих глаз.

На красивое, точно скопированное с античных монет лицо Савелова ложится тень.

– Зря ты так, Игорь, – огорченно говорит он.

Сарматов показывает на часы.

– Пилить еще час и семь минут – советую этот час спать. Поставить крест на всей прошлой жизни и спать! А наши с тобой отношения определит... бой. Теперь он для нас и генеральный прокурор, и верховный судья...

Савелов хмуро кивает и возвращается к блистеру, где, устроившись поудобнее, пытается заснуть. Сарматов приваливается к вибрирующему борту и тоже закрывает глаза.

Только не спится бравому майору. И не о будущей операции думает он. Все мысли Сармата в прошлом. Так всегда, перед предстоящей акцией сознание как бы намеренно переносит его в то спокойное время, когда еще не было никаких особых резонов опасаться за свою жизнь. Быть может, это срабатывает система самосохранения организма. Человеческая психика защищается от внешних раздражителей, способных не просто подорвать, а полностью исковеркать ее. Поэтому вместо картин грядущих сражений видит майор Сарматов алеющие в степи нежные венчики лазориков...

Средний Дон12 мая 1959 г.

Пелена утреннего розового тумана укрывает прибрежные левады и заречные плавни. С крутояри кажется, что река наполнена не весенней мутной водой, а парным, пенным, дымящимся молоком. Масляно переливаются в нем солнечные блики, расплываются дробящимися кругами, когда пудовый сазанище или какой-нибудь чебак выпрыгивает на поверхность, чтобы миг один глотнуть настоянного на емшан-траве горького воздуха и снова уйти в темную глубину.

Не потерявший былой силы и стати громадный старик с седыми усами и гривой белых как снег волос трогает черенком нагайки пацаненка, застывшего с открытым ртом от созерцания земной красоты, от чувства сопричастности к этому огромному, прекрасному миру, в котором ему суждено было родиться и жить. Старик прячет в усах улыбку:

– Полюбовался Доном Ивановичем, и будя, бала! А то всех коней разберут, а тебе лошадь достанется.

– Деда, а чем конь отличается от лошади? – спрашивает вихрастый мальчуган, поспевая бегом за широким дедовским шагом.

– Брюхом! – отвечает старик, направляясь к стоящей на горе конюшне.

Перед конюшней, в загоне, с десяток заморенных, вислобрюхих лошадей тянется к подошедшим мосластыми мордами, на которых светятся скорбным светом всепонимающие миндалины глаз. Сморкнувшись, старик отворачивается от них и сердито спрашивает у корявого, заросшего щетиной мужика, от которого так разит перегаром, что, кажется, даже мошкара падает вокруг замертво:

– Почто животину заморили – ни в стремя, ни в беремя теперича ее?!

– Дык в колхозе-то ни фуража, ни сена, в зиму-то лишь солома ржавая! – отвечает тот, часто моргая мутными глазами.

– Брешешь, чудь белоглазая! – подает голос невесть откуда взявшийся коренастый старик в длинной вытертой кавалерийской шинели. И, обращаясь к деду, сообщает: – Пропили они с бригадиром да ветеринаром и фураж и сено...

– Не пойман – не вор! – взвивается корявый.

– Вор! – гневно кричит в ответ старик и вновь поворачивается к деду. – В казачье время за такое сверкали бы на майдане голыми задницами...

– Дык время ноне не ваше – не казачье, а наше – народное! Накось выкуси! – кричит корявый и сует впереди себя грязный волосатый кулак.

– Цыц, возгря кобылья! – гаркает на него старик в шинели и для острастки замахивается нагайкой. – Понавезли вас!..

Мужик на глазах теряет всю свою смелость и с явной поспешностью скрывается в темноте конюшни, а старик в длинной шинели внимательно всматривается в лицо деда.

– Никак Платон Григорьевич? – наконец, после длительного молчания, недоверчиво спрашивает он.

– Здорово ночевали, э... Кондрат Евграфович! – несколько ошеломленно отвечает дед, протягивая ему ладонь. – Не гадал встренуться, паря. Думал, сгинул ты в колымских краях.

– Летось ослобонили по отсутствию состава преступления.

– Гляди-ка! А за то, что, почитай, вся жизнь псу под хвост, спрос с кого?

– Расказачивание... мол, перегиб и все такое. Сталин, мол, виноват – с него и спрос, – невесело усмехнувшись, отвечает старый дедов знакомец.

– Да-а, лемехом прошлась по нам, казакам, Россия!.. – вздыхает дед.

– Чего там гутарить! Она для своих-то, русских, хуже мачехи, а уж для нас-то, казаков! За тридцать лет насмотрелся я на нее... Хучь спереди, хучь сзади – одно дерьмо! – неприязненно передернув плечами, говорит старик.

Старые знакомые садятся на грубую, сколоченную из неровных, подгнивших досок лавку перед конюшней, заворачивают самокрутки и продолжают свой невеселый, стариковский разговор. Мальчонка пристраивается рядом с дедом и жадно ловит каждое слово.

– А я, как сейчас помню, Платон Григорьевич, тебя и батяню мово, Евграфа Кондратича, царство ему небесное, в погонах есаульских золотых, при всех «Егориях», – говорит старик в шинели и наклоняется к деду ближе. – Сказывал один в ссылке, что это ты достал шашкой комиссара, который батяню твово в распыл пустил...

– Чего гутарить о том, что было? – произносит дед и, глядя куда-то в задонские дали, со вздохом добавляет: – То все быльем-ковылем поросло, паря....

– И то верно! – соглашается Кондрат Евграфович и меняет тему разговора. – А сыны твои где? Прохор, Андрей, погодок мой, Степа?.. По белу свету, чай, разлетелись?

– Разлетелись! – кивает дед. – В сорок первом, в октябре месяце, когда германец к Москве вышел, под городом Яхромой сгуртовались казаки и по своей печали прорвали фронт и ушли гулять по немецким тылам. Добре погуляли! Аж до Гжатска, почитай, дошли...

Как говорится, гостей напоили допьяна и сами на сырой земле спать улеглись. Не вернулись мои сыновья с того гульбища. Все трое не вернулись. И могилы их не найти, лишь память осталась.

– Бона оно! – вырывается у Кондрата Евграфовича, и, заглянув в лицо старика, он спрашивает с надеждой: – А поскребыш твой?.. Я ему еще в крестные отцы был записан.

Платон Григорьевич прижимает к плечу пацаненка, хмуро произносит:

– Гвардии майор Алексей Платонович Сарматов пал геройской смертью под корейским городом Пусаном семь лет назад. – Он кивает на пацаненка. – Этот хлопец, стало быть, Сарматов Игорь Алексеевич. Мы с ним вдвоем казакуем, а мамка его, как Лексея не стало, по белу свету долю-неволю шукает...

– Эх, жизнь моя! – нараспев восклицает Кондрат Евграфович. – Лучше бы ты, Платон Григорьевич, не завертал сюды!..

– Не можно было!.. – говорит тот и подталкивает пацаненка. – Пора птенца на крыло ставить. Да смекаю, товарищи под корень вывели табуны наши сарматовские. А какие чистокровки-дончаки были!

– Помню, Платон Григорьевич! В императорский конвой шли без выбраковки.

Дед оглядывает ветхую конюшню, обложивший ее высокий бурьян и произносит с печалью в голосе:

– Н-да, все прахом пошло!..

Кондрат Евграфович, бросив на него взгляд, говорит нерешительно:

– Председательский жеребец по всем статьям вроде бы сарматовских кровей, тольки к нему не подступиться – не конь, а зверюга лютая.

– Кажи жеребца, Кондрат! – вскидывается дед. – Я нашу породу и по духу отличу.

Старик уходит в конюшню, и скоро из нее несется раскатистое ржание. Дед весь напрягается, вслушиваясь.

Темно-гнедой дончак с соломенным, до земли, хвостом и соломенной же гривой выносится из конюшни и, стремясь вырвать чомбур из рук Кондрата Евграфовича, взвивается в свечку.

– Платон Григорьевич, перехватывай – не сдержать мне его! – кричит старик, что есть силы пытаясь удержать коня на месте.

Дед бросается к шарахнувшемуся жеребцу и хватает его под узду.

– Чертушка белогривый! – говорит он, глядя на коня загоревшимися глазами. – Выжил, сокол ты мой ясный! Покажись, покажись, Чертушка! Блазнится мне, что твои дед и прадед носили меня по войнам-раздорам... По японской, по германской и по проклятой – гражданской... Последний кусок хлеба и глоток воды мы с ними пополам делили, вместе горе мыкали!..

Чертушка храпит, раздувая ноздри, косит бешеным глазом и в ярости роет копытом землю.

– Не связывайся с ним, Платон Григорьевич! – кричит старик в шинели. – Зашибет, зверюга необъезженная!

Но дед словно и не слышит его крика. Он треплет коня по крутой шее, перебирает узловатыми пальцами его соломенную гриву и разговаривает с конем на каком-то непонятном языке, древнем и певучем. Этот язык понимает любой степной конь. И, прислушиваясь к словам, Чертушка склоняет к седой голове старика свою гордую голову, выказывая полное смирение. А старик приникает к его груди лицом и никак не может надышаться конским запахом, который для природного казака слаще всех запахов на свете.

– Эхма! – восклицает изумленный Кондрат Евграфович. – Тольки встренулись, а друг к дружке!.. Выходит, кровь – она память имеет!.. Али приколдовал ты его чем? А?

– Чавой-то старый хрен со скотиной, как с бабой, в обнимку? – спрашивает колченогий мужик, высунувшийся из дверей конюшни. Он, икая, трясет отечным лицом, будто отгоняя тяжкое похмелье, и говорит зло, с какой-то затаенной, давнишней обидой: – Не-е, казаков пока всех под корень не сведешь, дурь из них не вышибешь! Скотине безрогой почтение, как прынцу какому!..

Кондрат Евграфович обжигает колченогого взглядом, и тот пятится в глубь конюшни, от греха подальше.

– Ты че, старый?! Че, че, че ты?.. – запинаясь, тараторит он и от того выглядит еще более убогим и никчемным.

– Сгинь с глаз, вша исподняя! Сгинь!!! – люто выдыхает старик и ударом нагайки, как косой, срезает куст прошлогоднего бурьяна.

– Контра недорезанная! – злобно огрызается уже из темноты конюшни колченогий.

Старик заходит внутрь конюшни, оттуда доносится невообразимый мат.

Через несколько секунд он появляется вновь, неся седло и сбрую, которые и отдает Платону Григорьевичу. Тот обряжает коня, а потом несколько раз проводит Чертушку под уздцы по кругу и наконец зовет к себе истомившегося пацаненка:

– Не передумал, бала?

– Не можно никак, деда!..

– Добре! – усмехается Платон Григорьевич и, взяв его за шкирку, как щенка, бросает в высокое казачье седло. Чертушка от неожиданности прыгает в сторону и вновь поднимается в свечку.

– Держись, бала!!! – кричит дед, отпуская узду.

Почувствовав свободу. Чертушка легко перемахивает жердяной забор и по древнему шляху, проходящему мимо конюшни, уходит наметом в лазоревый степной простор.

Старик в шинели, с волнением наблюдающий за происходящим, хватает деда Платона за плечо:

– Держится в седле малец! Едри его в корень, держится! Не по-русскому, по-нашему, по-казачьи – боком!

– В добрый час! – отвечает дед.

– А может, и впрямь, Платон Григорьевич, козацъкому роду нэма переводу, а?..

Дед усмехается в седые усы и, подняв руку, крестит степной простор.

– Святой Георгий – казачий заступник, поручаю тебе моего внука! – торжественно произносит он. – Храни его на всех его земных путях-дорогах: от пули злой, от сабли острой, от зависти людской, от ненависти вражеской, от горестей душевных и хворостей телесных, а пуще всего храни его от мыслей и дел бесчестных. Аминь!

А пацаненок тем временем мчится вперед, туда, где небо встречается с землей, где сияет клонящийся к закату золотой диск жаркого донского солнца. Степной коршун при приближении всадника нехотя взлетает с головы древней скифской бабы и описывает над шляхом круги. Пластается в бешеном намете Чертушка. Настоянный на молодой полыни, тугой ветер выбивает слезы из глаз пацаненка, раздирает его раскрытый в восторженном крике рот. Хлещет лицо соломенная грива коня, уходит под копыта древний шлях, плывут навстречу похожие на белопарусные фрегаты облака, летит по обе стороны шляха ковыльное разнотравье, а в нем сияют, переливаются лазорики – кроваво-красные степные тюльпаны. Говорят, что вырастают они там, где когда-то пролилась горячая кровь казаков, павших в святом бою.

Назад к карточке книги "Сармат. Кофе на крови"

itexts.net

Читать онлайн "Сармат. Кофе на крови" автора Звягинцев Александр Григорьевич - RuLit

— Это по мою грешную душу!.. Что ж, пойду встречать.

Но едва он открывает дверь, как его останавливает жесткая команда спецназовцев, переодетых в штатское, стоящих за дверью:

— Даме покинуть помещение, вам оставаться на месте!

Уходя, Рита показывает им язык, и Сарматов, не выдержав, хохочет. Украдкой начинают посмеиваться и парни, но служебный долг побеждает, и они стараются принять серьезный и грозный вид. Вскоре в конце длинного коридора появляется грузный человек, сошедший несколькими минутами ранее с вертолета.

Когда он возникает в дверном проеме, Сарматов делает удивленное лицо и осведомляется:

— Вы ко мне? Чем могу быть полезен?

Тот несколько мгновений внимательно разглядывает Сарматова, а затем ворчливо говорит:

— Ты им, понимаешь, курорты устраиваешь, а они даже сесть не предложат!

— Прошу вас!.. — галантно придвигает стул Сарматов.

— Да уж ладно, постою!.. Отчет, надеюсь, написал?..

— Отчет? Какой отчет?.. — принимая обескураженный вид, переспрашивает Сарматов.

Человек наклоняется к его уху и произносит шепотом:

— О полном уничтожении пункта дислокации «зеленых беретов».

— Я не понимаю вас! — отстраняется Сарматов.

— Может, скажешь, что ты и меня не знаешь?..

— Извините, но я вижу вас в первый раз, — глазом не моргнув, отвечает Сарматов.

— Да?.. — усмехается грузный. — Ну, я тебе скажу, ты и фрукт!..

— Как вам будет угодно, — отвечает Сарматов.

Грузный снова испытующе смотрит на него, потом кивает в сторону двери:

— Пожалуй, ты прав, парень, что так себя ведешь!.. Выйдем-ка на воздух!

* * *

Разбиваясь о прибрежные камни, пенистые океанские волны чередой катятся к ногам стоящего спиной к Сарматову грузного человека. Забыв о его присутствии, грузный смотрит на океанский простор — на бесконечные волны, галдящих беспокойных чаек да на маячащий у горизонта американский авианосец. Чтобы напомнить о себе, Сарматов кашляет. Человек с сожалением отрывается от созерцания стихии и, переведя на него взгляд, спрашивает:

— Говоришь, что в первый раз меня видишь, майор?

— Так точно! — отвечает Сарматов и поправляет грузного: — Извините, капитан...

Усмехнувшись, человек протягивает ему сверток. Сарматов осторожно разворачивает плотную оберточную бумагу, пока у него в руках наконец не оказываются новенькие майорские погоны.

— Не мой род войск! — говорит Сарматов и протягивает погоны обратно.

— Был не твой, — задерживая его руку, произносит человек. — А теперь твоим будет. Мы тебя забираем к себе, майор Сарматов.

— Без моего согласия?

— Почему же, забыл? Ты сам когда-то просился и подписку дал. Поэтому есть у нас такое право. Пока ты выздоравливал в приятном обществе, мы уже оформили твой перевод. На первых поpax квартира в Москве не ахти какая, но тебе редко придется в ней ночевать...

— Что я должен буду делать у вас? — осведомляется Сарматов.

— Выполнять спецзадания по защите государственных интересов страны, в основном за ее пределами. Кстати, у тебя английский, немецкий, испанский и?..

— Итальянский. А вы уверены, что я годен для подобной работы?

— Не валяй ваньку, майор! Твой послужной список от рождения твоих дедов и прадедов наши люди под микроскопом изучили. Если ты не пригоден, то тогда кто?

— Ха! — ухмыляется Сарматов. — Как же они проглядели, что я внук казачьего есаула, участника гражданской... с той стороны?

— И полного георгиевского кавалера при этом, — в тон ему подхватывает грузный, — который троих сыновей отдал на Отечественную, а четвертого, отца твоего, значит, — на корейскую. Тебя же, внука своего единственного, в нежном возрасте в суворовское училище определил.

Грузный замолкает и задумчиво говорит, но уже не обращаясь к Сарматову, а будто бы споря с кем-то:

— Шалите, ребята!.. Россия будет Россией, потому что такие есаулы и нижние чины в ней всегда найдутся! — Подняв на Сарматова посуровевшие глаза, он добавляет: — Тебе у нас служить придется напрямую ей, родимой. Ну, что, продолжать тебя убеждать или хватит уже?

— Не стоит, товарищ генерал-лейтенант! — чеканит Сарматов.

— Вспомнил, сукин сын! — смеется тот. — Я, грешным делом, стал думать: может, ему и впрямь в сельве память отшибло! Но не забывай, что умение забывать навсегда относится к специфике твоей будущей работы, — говорит он и протягивает Сарматову блокнот и ручку. — Пиши фамилии тех, кого хочешь забрать с собой. Тех, у кого дети, лучше не трогай.

Написав в блокнот несколько фамилий, Сарматов возвращает блокнот со словами:

— Четверо... Трое — офицеры, один сержант. Но каждый из них должен решать сам, без принуждения...

— Это я тебе обещаю! — пряча блокнот, говорит генерал и, с любопытством оглядев Сарматова, произносит официальным тоном: — Значит, так, майор, отныне вам придется быть осмотрительнее в связях... Лучше, чтобы о них мы узнавали от вас.

— Это тоже относится к специфике моей новой работы? — интересуется Сарматов.

— Да, — коротко отвечает грузный.

— Вы имеете в виду...

— Голова садовая, ты хоть знаешь, кто она? — поняв его с полуслова, говорит грузный.

— Во время переливания крови несколько неудобно выяснять биографию донора.

— И в постели неудобно? — ухмыляется грузный.

www.rulit.me

Можно ли пить кофе перед сдачей крови: основные рекомендации

Кофе – это напиток из жареных и перемолотых зерен кофейного дерева. Он пользуется большой популярностью во всем мире, в том числе и в России. Практически каждый из нас выпивает с утра чашечку бодрящего кофе, который дает заряд энергии на весь день. Он обладает особенным и неповторимым ароматом и вкусом. Заядлые любители крепкого напитка выпивают по 5-6 чашек в день и не могут представить жизни без тонизирующего кофе.

Вред и польза

На протяжении длительного времени бытовало мнение, что кофеин, входящий в состав кофе, оказывает только отрицательное воздействие на организм. Он способствует повышению артериального давления, что может быть особенно опасно для гипертоников, пагубно влияет на сердечно-сосудистую и нервную систему. Сейчас специалисты пришли к выводу, что отсутствие кофеина в организме ведет к появлению излишней агрессивности и головной боли. Для пациентов, страдающих низким давлением, кофейный напиток является чудодейственным лекарственным средством, которое в кротчайшее время приводит артериальное давление в норму.

Польза кофе

Несмотря на положительные свойства кофеина, специалисты все же рекомендуют употреблять кофе без него и знать меру.

В состав напитка кроме кофеина входят витамины (например, витамин Р), различные минеральные и органические вещества.

Кофе и анализ крови

С помощью результатов анализа крови, врачи могут установить правильный диагноз, наблюдать течение заболевания, делать выводы об эффективности терапии и при необходимости вносить изменения в курс лечения. Поэтому очень важно серьезно подойти к подготовке этой процедуры. Анализы в большинстве случаев берутся на пустой желудок и в утреннее время суток. Категорически запрещено сдавать анализ после массажных и физиотерапевтических процедур, а также после УЗИ и лучевых диагностических обследований.

Сдача анализа

Многих пациентов беспокоит вопрос: можно ли пить кофе перед сдачей крови? Существует несколько видов анализов:

  • Общий анализ крови: назначается в большинстве случаев беременным женщинам и пациентам, проходящим плановое обследование. Для того чтобы результаты анализа были достоверными необходимо за день до сдачи исключить из рациона питания острую, жирную и сладкую пищу. Накануне вечером можно пить только чистую воду без дополнительных добавок. Употребление кофе нежелательно.
  • Биохимический анализ: с его помощью можно узнать о состоянии внутренних органов и их работоспособности. За 72 часа до планируемой сдачи следует полностью отказаться от употребления спиртных напитков и интенсивных спортивных тренировок, ограничить прием тяжелой и нездоровой пищи. Учитывая негативное влияние кофе на сердечно-сосудистую систему, необходимо в период подготовки к анализу отказаться от него.
  • Анализ на гормоны: с помощью результатов этого исследования можно узнать об избытке или недостатке гормонов в человеческом организме. Накануне сдачи крови категорически запрещено пить не только кофе, но и чай и сок. Кровь сдается натощак, за 12 часов до процедуры категорически запрещено кушать. За три дня до анализа нельзя заниматься спортом, употреблять алкоголь. Следует также отказаться от никотина и избегать чрезмерных психоэмоциональных нагрузок.

Категорически запрещено употреблять кофе и при исследовании крови на уровень мочевой кислоты. При этом анализе рекомендуется полностью отказаться от употребления мясных продуктов, рыбы и чая.

При сдаче анализа из пальца в некоторых случаях можно позволить себе выпить чашечку черного кофе без сахара и молоко. Но это заранее нужно уточнить у специалиста.Запрет кофе

Правила для донора перед сдачей крови

Существует и ряд рекомендация для доноров перед процедурой сдачи, например:

  • за несколько дней до процедуры отказаться от спиртного, нездоровых продуктов питания и интенсивных спортивных нагрузок;
  • за два часа до процедуры отказаться от курения;
  • плотно перекусить и выпить достаточное количество жидкости;
  • донор должен быть абсолютно здоров;
  • за несколько дней до процедуры приостановить прием определенных лекарственных средств.

Не рекомендуется пить кофе до и некоторое время после сдачи крови для донорства.

Лучше всего отказаться заранее от употребления кофе перед анализом. Этот напиток может привести к ложно-положительным или ложно-отрицательным результатам. Неправильные показатели анализа затрудняют постановку правильного диагноза и назначение необходимого лечения.

Заключение

Напиток без кофеина также может стать причиной неправильных результатов анализа. Поэтому пить его перед сдачей крови также не рекомендуется. Необходимо следовать рекомендациям врача при подготовке к сдаче крови. Важно осознавать, что кофейные напитки оказывают большое влияние на человеческий организм и зачастую искажают результаты анализов.

2tea.pro


Смотрите также